•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Жаркие волны

Я хорошо помню ту баню. Вообще, первое осознанное мое воспоминание относится к бане и третьему году жизни. Я подхватила пневмонию, нос заложило по самую переносицу, легкие скрипели, как половицы в старой избе. Мама повезла меня к своей тетке Ольге, которую вся деревня звала за глаза и в глаза Корявой. За ее огородом в 15 соток начиналось небольшое болотце с порослью елочек. А в доме пахло брагой.
Корявая натопила баню к нашему приезду.
Меня посадили на полок. Я обхватывала колени руками, прятала в них лицо и верещала, как поросенок. Мама окатывала меня колодезной водой из ковшика.
— С гуся вода, с лебедя вода, с рабы божией Ирины вся хвороба...
И опять парила. А потом помню только огромное полотенце с кислым запахом. Явно не магазинное — Корявая достала его из кованого сундука. Я отдыхала у печки и спрашивала маму на ушко: — Корявая — Баба-яга, да? Я и сейчас думаю, что мамина тетка была не простая деревенская баба. Хотя скудные мои сведения о жизни Ольги Корявой далеки от мистики. Корявая сломала ногу — упала в подпол. Папа ездил Корявой сено косить. У Корявой телега на середине речки застряла, Колька Дрон вытащил. Может, я считала ее колдуньей из-за бани, поставившей меня на ноги? Баба-яга, костяная нога, кормила, поила, в баньку водила.
С пяти лет меня каждую субботу возили в дедушкину баню. От остановки фырчащего автобуса без «гармошки» шли три километра лесными тропками. Два года назад, когда возле кордона выделили землю садоводам, проложили в Михеевку асфальтовую дорогу. Год назад напротив дедова дома отстроили коттедж с сауной. Хозяин заезжает в нее за дровами, когда едет на шашлыки. Наша баня осталась такой же, как в детстве. Неделю назад с мечтой о ней я тряслась 36 часов в скором поезде Москва—Челябинск до станции Миасс-1, ехала двумя автобусами и одной попуткой.


Отец протопил, наносил воды из колодца модели «журавль», где в прошлом году мой племяш обнаружил квакушку. Мама опять не пустила одну в первый жар — вдруг угорю. А мне жар не страшен, я бани боюсь только в святки: вдруг косматый леший не разберет в ранней темени, что я не гадаю и как схватит меня за часть тела? В предбаннике лампочки нет.
— Сильнее дверь захлопывай! — кричит мама, невидимая за паром. Она только что плеснула на каменку березовой воды из лохани с отмокающими вениками— «взданула» по-нашему. Иногда завариваем веники из лиственницы. Реже вздаем пивом. Мужики ворчат, что продукт переводить — одно баловство.
На воду в ведрах оседает зола. Выскобленный ножом полок и ступенька к нему похожи на трапезный стол с лавкой. Закопченные бревна в подтеках смолы проложены мхом.
Родители возили его на тачке из леса за рекой Куштумгой. В ней водится неуловимая для моей удочки форель. А по берегам водятся малина, медведи и геологи.
В низкое оконце бани видно, как они несут рюкзаки по улице Ленина — центральной и единственной в деревне. Позади геологов бредет Витька по прозвищу Богомолец. Сорокалетний бобыль живет в доме, наследованном от бабки. Ослепнув, она заставляла мальчонку читать жития и псалтырь, за мямление уши драла. Вместе с избой Витьке достались и старинные книги. Он читает их вслух по привычке, и потому ни одна девка в деревне за него не идет.
В детстве мы с братом дразнили Богомольца. Неравнодушный к моложавой соседке бобыль приходил на наш двор, когда заводили синенький, чемоданчиком, проигрыватель.
Галка приглашала Витьку на танец, отбирала его пыльную шляпу и напяливала на себя. А мы под «держи меня соломинка, держи» увивались вокруг парочки и истошно кричали: — Тили-тили тесто, у Богомольца есть невеста.
А теперь я люблю Богомольца и при встрече здороваюсь первая. Но он говорит с родителями про картошку, дожди и задержку зарплаты, а я — сбоку припека, чужая ма-а-сковская штучка. Я придумываю, как была бы ему женой. Коровку бы завели, темные книги с ятями читали бы под пляску теней от лампадки. И у меня были бы такие же, как у него, ясно-голубые глаза. Вместо нынешних грязно-зеленых.
— Ну что, паримся? — отвлекает от мечтаний мамин голос. Дождь грибной пошел, Богомолец давно прошел. И чего я о нем в бане задумалась? Может, у бани и чудака тайная прелесть одной природы? Не от мира сего, колдовская? Я ставлю ковшик в изголовье, вытягиваюсь на полке и задираю пятки. Сначала березовый веник проходит по телу, как рябь по озеру, жаркие волны обдают голень, поясницу, бока. Потом веник хлещет жестче, сдирает въевшуюся грязь, изгоняет вжившихся бесов.
Тело превращается в облако и тает в мокром воздухе. Я вижу, как распускается моя душа.
Обновленная, нежным цветком.
— Похудела-то как, — доносится будто сквозь вату родной голос. — Кожа да кости.
Помнишь, все страдала, что толстая? Медом с солью в бане натиралась и прела-терпела.
Жива еще? Я машу ослабевшей рукой: все нормально.
Говорить не хочется. В голове расплывается кругами мир на минутку приоткрытого баней блаженства. Я сползаю с полка и снимаю листочек, прилипший к бедру. Мама окатывает меня водой из нагревшегося ведра.
— С гуся вода, с лебедя вода...
В бане Издательского дома «Коммерсантъ» верхнюю полку восточных единоборцев заняли футболисты из отдела преступности. Я сижу не вставая уже полчаса и, кажется, поняла, чего не хватает в этой бане.
Уединяюсь в кабинку душа и шепчу колдовское заклинание: — С гуся вода...
Межкафельные швы прорастают моховой зеленью. Березовый дух глушит запах зеленого химического геля Radox. Баба-яга из соседней кабинки нехотя открывает мне сосновую дверцу в четвертое измерение.
ИРИНА ТЕЛИЦЫНА
Журнал Столица номер 19 за 1997 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 3
Номер Столицы: 1997-19
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?