•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Выхожу один я, без скафандра

Опять большой переполох вокруг космоса. Опять многие выдвинулись на Воробьевы горы, чтоб ближе, смотрят вверх — может, там лучше? Там, за облаками? Ни тебе налогов, ни пени, ни жухлой лаврушки исподтишка.
Опять объявились такие, готовые променять Москву на черную дыру. Да вы чего, ребята?! Стоять! Ваше слово, товарищ шовинист! Я и говорю: да, было дело. О, как мы стартовали! Не спросясь, почти не целясь. Трос гудел, брились на весу, дрожь была во всех отсеках и генсеках! Вознесся выше он, и выше, и выше. А приземлялся внезапно. На мальгашей, на спящий Уч-Кудук. Бывало, выползешь в скафандре: здрасьти-здрасьти, сеньоры папуасы! Полет закончен, выполнен приказ! И навзничь падаешь в их страусячии пух, и только пыльные верблюды склонялись молча надо мной...
У нас был к космосу подход бесполезный: катали щедро — и лаек, и амеб, и нелетучую Монголию. Для счастья нации немного нужно. Всего лишь космос. Раз уж земля родная никак не приютит — хотя бы выйти на орбиту.
Вот зачем калужанский староста Циолковский изобретал свою ракету? Чтоб умотать отсюда — туда, где некому бы высмеять глухоту его, велосипед с восьмеркой, штаны, дырявые от прошлогодних реактивов.
У каждого из русских космистов был повод ненавидеть землю.
Вот Чижевский: сызмлада истеричен, неврозен. Вот Владимир Вернадский, знакомый по ноосфере и московскому проспекту: страдал лунатизмом, видел мертвых, как живых, а живых, как мертвых. Владимир Соловьев: в припадках валил на сельских кладбищах кресты, плясал половецкие пляски на могилах. Вышесказанный Циолковский перенес смертельную скарлатину и до четырнадцати умом совсем не рос. Пишет, полюбуйтесь: человек, мол, вошь, недоносок. Пока из него не вылупится совершенный атом. Атома в том совершенство, что питается он не мясом, а одним лишь светом. А кал и мочевину не выделяет, но внутренним каким-то поедом пускает в оборот. Смерть, по Циолковскому, лучше жизни на том основании, что жизнь конечна, а смерть — это навсегда. И дразнить никто не будет.


Надо ли говорить, что все эти космисты не были москвичами в прямом смысле слова. В космос, получается, нас запустили люди неместные и ненормальные. Не нашлось потому что здоровых скептиков, чтоб переключить менталитет на земное, чтоб сделать им шукшинское «срезал». Победила философия дистрофика: «Зачем тебе жена-баскетболистка?» — «Зато все мое».
Чем хорош космос с точки зрения наземных космонавтов? Там последнее поле, где мы не проиграли, где невозможно проиграть. Оно безмерно — всегда найдется, где оскорбленному есть чувству уголок. Отличная площадка для реванша. Если совсем не задастся на земле — седлать всех наверх, в ноев космический ковчег, сажать туда отборных женщин и, расплевавшись с остальным человечеством, отчалить в никуда. Хватит уж книксеном влипать в почву! До старта четырнадцать минут, в соплах чешется, маза вызрела, космос — папа, нашенский — приютит и будет хранить вечно! И все-таки, даже если все россияне проголосуют вознестись, убедительно прошу разрешить мне пока что остаться здесь, на малой родине, в Москве, в Северном ее муниципальном округе. Да, отказываюсь от космоса. Понимаю, что просьба моя кощунственна. От меня только хлопоты.
Меня надо кормить, лечить, обогревать. Не скрою и отягчающих обстоятельств: я почти ничего не имею предложить, то есть совсем не спонсор.
Но я не могу надолго покидать эти загазованные, эти некрасивые места. Здоровье не позволяет. Экологическая чистота мне — яд, а пестицид мне — эликсир. Бессмертие и бесконечность мне не по плечу, взгляд должен упереться во что-то серое цементное напротив. Локоть должен упираться во что-то человеческое, местное. Я должен подпоясаться МКАДом, как штангист поясом, — и вес будет взят! Здесь, на земле, в Москве, уже при жизни.
ИГОРЬ МАРТЫНОВ
Журнал Столица номер 12 за 1997 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 0
Номер Столицы: 1997-12
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?