•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Записки Изъ Подполья

Записки Изъ ПодпольяКогда-то, во времена первой русской революции, была в Москве на Лесной улице подпольная большевистская типография, замаскированная под магазин «Оптовая торговля кавказскими фруктами Каландадзе». После победы коммунизма типографию переделали в филиал Музея Революции.
Много воды утекло с тех пор. В Москве появились пункты обмена валюты, не стало Музея Ленина и памятника Дзержинскому. И подпольной типографии по логике вещей давно бы следовало умереть за ненадобностью и от безденежья.
Но, как ни странно, она жива до сих пор. Потому что филиалу Музея Революции очень повезло с директором.
Александр Евгеньевич Ксенофонтов отремонтировал старую типографию, переодел своих сотрудников в костюмы подпольщиков, написал сценарий шоу «Лавка с секретом» и разместил в московских газетах рекламные объявления следующего содержания: «Если вы хотите провести встречу друзей в старинном погребке, музей предлагает вам свое помещение. Стоимость билета от 50 тысяч рублей. Предварительный заказ по телефону».
Мы посетили подпольную типографию.
Маша и жандарм Магазинчик «Оптовая торговля кавказскими фруктами Каландадзе» находится по соседству с Бутырской тюрьмой. Когда-то неподалеку отсюда имелось еще и жандармское управление. Впрочем, его давно снесли, и теперь с одной стороны от подпольной типографии парикмахерская, а с другой — магазин «Автозапчасти». В стеклянной витрине аккуратно разложены парафиновые яблоки, мандарины и виноград. На окошке цветет чайная роза. Когда-то она была сигналом тревоги. Завидев ее выставленной на центр подоконника, товарищи по революционной борьбе делали равнодушные лица и проходили мимо — так, будто и не собирались ни в какую подпольную типографию. Но сегодня роза задвинута в угол.
Значит, все спокойно, вход свободен.


Магазин как магазин. На прилавке курага и грецкие орехи. Лаваш под стеклянным колпаком, чернильница, потрепанная конторская книга. Две табуретки в углу, колокольчик над входом. На его звон из-за прилавка навстречу нам поднимается милая девушка в блузке с оборочками, пошитой по каталогу «Весенние дамские моды, 1905».
— Здравствуйте, — говорит она приветливо. — Я Маша. Давно вас ждем, товарищи. Чай, умаялись с дороги-то... А что в Питере, все бастуют? Скоро ли товарищ Ленин приедет? Нет, вы только представьте. За окном — 1997 год. Не спеша швартуется у магазина запчастей краснобокий «форд». Идут в сторону Белорусского две абсолютно современные девушки в одинаковых оранжевых джинсах. А за прилавком стоит Маша в блузочке с кружевами и спрашивает, скоро ли приедет к нам товарищ Ленин. Интересуется так непосредственно, что мы на секунду даже задумываемся: а правда, скоро ли? Хотя, конечно, прекрасно знаем, что Ленин, хоть он и вечно живой, не приедет уже никогда.
Из задумчивости нас выводит новый звонок. Дверь распахивается, и в магазин степенно заходит пристав. Форменный мундир. На груди крест «За 25 лет беспорочной службы».
— Здравия желаю, ваш-бродь! — встречает жандарма Маша.
— И тебе не хворать, — откликается пристав и, оглядывая нас, грозно вопрошает: — А это кто за люди? — ЭТО, ваш-бродь, покупатели, — суетится подпольщица. — За товаром приехали.
— Ты мне это, гляди в оба! А то намедни в околоток двоих доставили. Пачпорта фальшивые, баул развернули, а там — бомба! — бурчит наставительно пристав, покручивая аксельбант.
— Ишь ты, страсти какие! — Маша всплескивает руками. — Ну уж за нас-то, ваш-бродь, не сумлевайтесь. С караула приходите, чайком побалуемся. А деткам вашимя гостинчик припасла.
— Ну жди, приду, — бурчит пристав и уходит.
И мы понимаем, что он в магазинчике Каландадзе свой человек, а строгость его, скорее всего, напускная. В сущности, он ведь очень славный, этот жандармский офицер.
— Да, — говорит Маша, — Сан Евгенич — удивительный человек. О таком директоре только мечтать можно. Он ведь этот музей на голом месте сделал.
Руками не трогать Раньше, до Александра Евгеньевича Ксенофонтова, в партийном музее было все как положено. То есть скучно и неинтересно. Витрины и стенды с фотографиями подпольщиков, таблички: «Трогать экспонаты руками строго воспрещается».
Сюда в добровольно-принудительном порядке водили туристов и школьников. И дама-экскурсовод в синем кримпленовом платье складывала руки на животе и скучным голосом говорила всегда одно и то же: «Мы находимся в филиале Музея Революции „Подпольная типография". Эта типография, законспирированная под магазин, была открыта в 1905 году по инициативе товарища Красина, соратника товарища Ленина. Много труда в это благородное дело вложили грузинские революционеры — товарищи Енукидзе, Тодрия, Стуруа, Джаши, Кобидзе, Каландадзе. Они приходили сюда под видом торговых агентов и в тяжелейших условиях, под страхом ареста, выпускали прокламации и газету „Партийные известия". После кровавых событий 1905 года царизм был вынужден пойти на уступки. Типография переехала на Рождественский бульвар и стала выпускать „Партийные известия" легально. В 1924 году в бывшей типографии был открыт музей партийной печати».
Потом экскурсия направлялась в подвал, где вниманию собравшихся представляли печатный станок, способный произвести до пяти тысяч прокламаций в час. На прощание каждый посетитель получал листовку с текстом про то, что «господа либералы признали негодность Государственной Думы». Засим экскурсия объявлялась закрытой.
Так продолжалось на протяжении шестидесяти с лишним лет и продолжалось бы, наверное, до сих пор, если бы в нашей стране не началась перестройка, сопровождаемая гласностью и ускорением.
Школьников перестали знакомить с бытом героев-подпольщиков и начали учить основам информатики и половой гигиены. Экскурсанты появлялись на Лесной все реже. Музей медленно хирел, пока, наконец, в 1992 году Министерство культуры, видя бесперспективность его дальнейшего существования в условиях победившей демократии, не распорядилось закрыть подпольную типографию на ремонт, делать который, конечно, никто всерьез не собирался.
В следующие два года в музее прочно воцарилась разруха. Украли вывеску, затопило подвал, осыпалась штукатурка со стен, заросли грибком деревянные балки. Как-то сам собою сломался печатный станок, шестьдесят с лишним лет исправно штамповавший вольнодумную продукцию. Таинственным образом исчезла куда-то добрая половина экспонатов.
И тогда в умирающий музей пришел Александр Евгеньевич Ксенофонтов.
Революционная самодеятельность Надо вам сказать, что лет двадцать тому назад, после окончания института, Александр Евгеньевич уже работал в Музее Революции. Потом ушел в Политехнический, потом — в антикварный магазин. В конце 80-х годов подался в челноки, зарабатывал на жизнь продажей турецкого ширпотреба. И неплохо, в общем, зарабатывал. Но все же ему, дипломированному историку, хотелось заниматься своим делом.
— И еще ужасно хотелось что-нибудь после себя оставить. Ну как бы вещественное доказательство: я жил, работал, — говорит нам директор Ксенофонтов.
Свое дело подвернулось три года назад. Узнав как-то от старого приятеля, реставратора из Музея Революции, что руководство подыскивает кандидата на вакантную должность директора филиала, Ксенофонтов жутко обрадовался. И тут же эту должность занял.
Полгода ушло на обивание министерских порогов и добычу средств на ремонт, еще год — на восстановление экспозиции.
— Здесь ведь почти ничего нет из фондов, — говорит Ксенофонтов, — фотографии, кой-какая мебель, станок, вот и все, пожалуй. Остальное или я сам покупал, или люди приносили. Свое ведь выставлять не так хлопотно. Какая-нибудь казенная плошка пропадет — замучаешься потом объяснять, куда она делась. А я хочу, чтобы все молено было руками потрогать. Чтобы человек у нас себя чувствовал не как в музее, а как в гостях.
Так говорит директор и ведет нас по своим владениям. За торговым залом — гостиная. Комодик, диванчик, а в углу — зыбка, грузинская люлька. Вот кузнецовский фарфор, купленный Александром Евгеньевичем по дешевке еще во времена работы в антикварном магазине.
Вот книги: «Манифест Коммунистической партии» 1906 года издания, «История Парижской коммуны», учебник торгового приказа — все из Пушкинской лавки.
Дальше — кухня. Русская печь с полатями, лавка, деревянное долбленое корыто. И рубель — предшественник современного утюга, очень похожий на узкую стиральную доску. Его принесла в музей некая бабушка. Принесла и сказала: «Вот, возьмите, пожалуйста. Мне так хочется чем-нибудь помочь вашему музею. Чтобы он работал. Я его ведь с детства помню». И еще рассказала эта бабушка, как зимой 1942 года она, тогда совсем девочка, шла с мамой по занесенной снегом Лесной.
И мама, увидев в музейной витрине парафиновые фрукты, сказала ей: «Видишь, дочка, вот кончится война, и мы все это купим...» Сейчас в музей снова ходят. Родители водят сюда детей, и те с удовольствием смотрят на научного сотрудника Ольгу Ильченко в образе подпольщицы-большевички Маши Игренистовой и на директора Ксенофонтова, переодетого приставом. Они совсем не боятся его, подходят, теребят за рукав и спрашивают: «Ваше благородие, а где ваше оружие? » Но у директора Ксенофонтова никакого оружия нет. Он бы рад купить и шашку, и револьвер «смит энд вессон», да пока не на что. С деньгами, как водится, большие проблемы.
Дело в том, что по разнарядке Министерства культуры подпольная типография должна приносить государству полтора миллиона рублей в месяц. На входных билетах по полторы тысячи столько не заработаешь. Выручают придуманные Ксенофонтовым театрализованные представления, за которые с группы из десяти человек берут по 75 тысяч рублей, и нередко следующие за ними дегустации грузинских вин — по 50-100 тысяч с каждого желающего выпить в обстановке строгой конспирации.
— Начальство нас, конечно, за самодеятельность ругает, — вздыхает Александр Евгеньевич. — Но мы как-то выживать должны. У меня штат — двенадцать человек. Зарплата по двести-триста тысяч рублей.
Значит, надо не только план выполнять, но еще и прибавку к жалованью платить. А потом ведь совершенно необходимо починить печатный станок. Я узнавал, это пять миллионов стоит. Вот вам и самодеятельность.
Смело, товарищи, в ногу! Александр Евгеньевич ненадолго отлучается, а когда возвращается, мы почти не узнаем его. Теперь он уже не туповатый пристав.
Он — бесстрашный подпольщик, товарищ Силован Кобидзе, уроженец города Тифлиса. Он одет теперь в чекмень с газырями и говорит с сильным грузинским акцентом. По деревянной лесенке он ведет нас в подвал, заставленный мешками, ящиками и бочками. Здесь сыро и пахнет плесенью. На столе керосиновая лампа.
— Вот здесь, товарищи, и есть наша типография, — доверительно сообщает нам Ксенофонтов-Кобидзе, раскидывая кучу мешков, под которой обнаруживается узкий лаз.
Мы с трудом протискиваемся в него и оказываемся в крохотной каморке, которую почти полностью занимает наборная касса и печатный станок-бостонка. Вентиляции нет, дышать нечем, захваченная сверху свеча то и дело гаснет. Нам становится жутко. Хочется назад, на волю.
Туда, где есть свобода печати и Издательский дом «Коммерсантъ», хотя и с ером на конце. Слава Богу, что открывается заслонка смотрового окошка и заглянувший в каморку Ксенофонтов-Кобидзе говорит: — Выходите, товарищи. Сегодня мы напечатали газету со статьей Владимира Ильича Ленина. Центральный комитет дал указание, чтобы вы распространили ее на местах.
Мы в полуобморочном состоянии выбираемся наружу. Мы уважаем подпольщиков. И начинаем понимать, почему, к примеру, товарищ Стуруа однажды нарядился в белый чекмень грузинского князя и, наплевав на конспирацию, сбежал к Яру, где напился вдребезги и устроил дебош с мордобоем, едва не сорвав выпуск «Партийных известий». Мы не можем осуждать товарища Тодрия, который в декабре 1905 года, нарушив партийную дисциплину, самовольно вылез из подвала, стащил общественный маузер и отправился воевать на баррикады Пресни. Да, его задержала полиция. Но он ведь успел выбросить свой маузер в канаву. И потом так талантливо валял дурака, что даже царские дознаватели поверили, что он всего лишь грузинский коммерсант, и отпустили его на все четыре стороны.
Мы поднимаемся наверх и видим, что товарищ Кобидзе уже вынес откуда-то и расставил на столе несколько бутылок кинзмараули.
— Вот, товарищи, тираж газеты вам придется вывозить под видом ящиков с вином, — говорит он. — Путь предстоит неблизкий. Так выпьем же за счастливую дорогу, за нашу победу. Вино для грузина — лучшее лекарство, особенно в пути. Попробуем кинзмараули, любимое вино товарища Сталина, любимое вино нашего Coco. Красное, как кровь, сладкое, как мед, честное, как душа нашего трудолюбивого народа.
И мы пьем это кинзмараули. Настоящее кинзмараули, которое приятели директора Ксенофонтова привозят ему прямо из Грузии и которое так непохоже на кислое пойло из коммерческого ларька. Мы закусываем его соленым сулугуни и слушаем, как откуда-то издалека доносится сначала «Смело, товарищи, в ногу!», а потом - «Марсельеза» и «Интернационал». Может, там, за окнами, демонстрации и баррикады? А может, это просто колонки спрятаны за мешками с рисом. Но какая, в конце концов, разница. Ведь нет все равно покоя в нашей многострадальной Родине.
— Вы подумайте, — говорит товарищ Кобидзе, слегка отклоняясь от сценария, — Ленина хотят убрать с Красной площади. А это ведь история. Ну почему можно поставить чудовищного Жукова и никак нельзя оставить в покое Ленина? И он поднимает огромный рог и пьет красное, как кровь, вино. За то, чтобы Ленина оставили в покое. Даже если он ошибался. И мы пьем вместе с ним. А потом идем по Лесной улице, довольные жизнью, солнцем, экскурсией и свободой печати. Нет, свобода печати — это, действительно, здорово. И очень жаль, если когда-нибудь ее опять не станет. Впрочем, на худой конец у нас имеется бостонка мощностью в пять тысяч листовок в час. Александр Евгеньевич Ксенофонтов обещает, что рано или поздно он ее обязательно починит.
ЕКАТЕРИНА КОСТИКОВА, ЕКАТЕРИНА АКИМОВА, фото АЛЕКСЕЯ ФЕДОРОВА
Журнал Столица номер 12 за 1997 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 5
Номер Столицы: 1997-12
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?