•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Москва еврейская

Москва еврейскаяМомент настал. А то негармонично как-то получается. И про азербайджанцев в Москве мы уже написали, и про китайцев, А про евреев — нет. Честно говоря, мы давно уже хотели про московских евреев рассказать, но редакция спорила: кто должен писать о Москве еврейской? По логике вроде бы положено еврею, К такому мы в итоге умозаключению пришли. И позвонили литературному писателю Александру Абрамовичу Кабакову, „А С чего это вы решили, что именно я должен эту заметку писать?" — искренне удивился литературный писатель, „А с того, что ты же, Александр Абрамович, еврей", — „Я православный и заметку вам писать не буду", Тогда позвонили мы другому, не менее литературному писателю Асару Эппелю, „Вы-то, Асар Исаевич, еврей?" — „Да-да... Но я о евреях сегодняшних мало что знаю. Вот если бы про историю,,," Но нам нужно было как раз про сегодняшних, Про историю мы и сами прочитать можем, хотя бы в книжках того же Асара Исаевича, И тогда мы вышли звонком на журналиста с мировым именем, то есть на Михаила Львовича Бергера из газеты «Известия», нашего верного товарища и друга.
„Только ради дружбы сделаю", — согласился Бергер, Но не сделал. Признался, что даже ради дружбы не получается; слишком тема сложная, И тогда… В общем, мы решили взять тему совсем с другой стороны. А совсем другая сторона в нашей редакции довольно полно представлена могучим мусульманским публицистом, другом всех людей, Рустамом Мустафой оглы Арифджановым, Рустам Мустафа оглы, что нас поначалу обрадовало; от задания совсем не отказался. Взял да и написал про Москву еврейскую. Ну что тут теперь скажешь? Тему не всю охватил.
Ударился излишне в историю, Выводы сделал явно скоропалительные. Но написал же! А по-другому все равно некому. Так что читайте уж что есть, У синагоги Где искать московского еврея? В синагоге, где же еще. Только если вы устремитесь на Маросейку в Большую хоральную синагогу — самую старую в Москве, то нет вероятности, что именно там московского еврея и найдете.


Люди в пейсах. Бормотание покачивающихся мужчин в черных сюртуках. Женщины с покрытыми головами на нависающих балконах — потому что нельзя им, женщинам, в зал — ни в большой, где молятся по праздникам и субботам, ни в малый, куда приходят в будни. Молятся отдельно. Причем мужчины на привилегированных местах.
И все-таки, скорее всего, это окажутся не московские евреи. Скорее всего — грузинские, переехавшие или приезжающие в наш город из Тбилиси и Кутаиси. У них наиболее сплоченная община: держатся от остальных евреев особняком, чаще других бывают в синагоге. В Москве несколько тысяч семей грузинских евреев.
Я постоял за спинами молящихся, решил подойти поближе к выходящим из храма: к крепкому, с золотой цепочкой на шее мужчине, рядом с которым шел худенький мальчик в очках.
— Мама, — сказал мальчик по-грузински отцу.
— Диах, — прислушался тот.
Я отошел. Несмотря на врожденную любовь к языкам, грузинского пока не знаю.
Вышел еще один. Обернулся, позвал товарища.
— Инджебьо! На татском это «иди сюда ». Значит — горские. В Москве около сотни семей горских евреев.
Вышли еще люди и снова заговорили на грузинском.
Но я твердо знал, что евреи-москвичи должны говорить по-русски. Они ведь теперь далее идиша не знают.
Поэтому отправился в другую синагогу. С Маросейки — на Бронную. Но не сразу. Потому что придумал хитрый, как мне показалось, план: сначала познакомиться с какимнибудь московским евреем, а потом уже в синагогу.
Так я и познакомился с Зеевом Вагнером.
Он рассказал мне про одну встречу в этой синагоге.
Когда он вошел туда, было тихо. Так всегда в будние дни. Даже в Большой хоральной синагоге близ Маросейки, если не суббота и не праздник, народу бывает немного. А тут, на Большой Бронной, где молятся приверженцы учения Хабад, показалось, что и вообще никого нет. Зеев с детства помнил, куда ему надо идти. Вот и сейчас — несколько шагов вперед по пустому залу и чуть-чуть вправо. Встал, закрыл глаза. И услышал, что кто-то подошел сзади.
— Простите, но вы встали не на свое место.
Зеев почувствовал раздражение. Он с детства знает не только весь этот зал, но далее помнит на ощупь старое дерево этих скамей, а тут какой-то назойливый старикашка будет ему указывать.
— Простите, я вам говорю, вы не на своем месте стоите.
Да что он прицепился? Зеев открыл глаза.
Этого человека он не знал.
— Вы ведь Вагнер? — осведомился незнакомец.
Зеев Вагнер еще раз оглядел старика: нет, не знакомы. Сказал лсестко: — Я молюсь на папином месте.
— Я вас узнал. Ваш дед покупал места в этой синагоге. Вы очень на него похолси.
Только Вагнеры молятся в пятом ряду, а не в шестом. Тут просто немножко сдвинули скамьи.
Коренной москвич среди евреев — достаточно большая редкость. Зеев Вагнер, заместитель главного редактора Российской еврейской энциклопедии, москвич и сын москвича, знает это, полсалуй, лучше других. В двух вышедших томах этой уникальной энциклопедии, начавшейся с поэта Менделя Абарбанела и дошедшей улсе до релсиссера Эльдара Рязанова, среди тысяч и тысяч биографий лишь пара сотен начинается со строчки: «Место ролсдения — Москва». Все больше — Гомель, Могилев, Бердичев, Жмеринка, Витебск... Сто лет назад евреев в Москве не было вообще. И быть не могло.
У СВЯТЫНЬ А почему это не могло? Ну давайте вместе поищем в Москве еврейские памятники.
Где? Например, на московских кладбищах.
Очень много еврейских могил, как ни странно, на Немецком кладбище в Лефортово.
Могендовиды на старых плитах. Арамейская вязь на идише или на иврите. Но даты — нынешнего века. Старых могил нет. Евреи не лсили в Москве. Купцам разрешали торговать, но временно, чтоб лсилищ не строили, не обосновывались.
ТОЛЬКО при Петре, внимательном ко всему чулсеземному, вышло евреям послабление.
Однако Екатерина I повелела не то что из России, а далее из украинских захваченных областей услать евреев подальше — в Польшу. Также недрулселюбно вела себя императрица Елизавета — и по торговым делам не желала допускать еврейских купцов в государство: «От врагов Христовых не лселаю интересной прибыли». Что ни царь, то свой порядок. Один вздумал отсылать евреев на юг, салсать на землю и превращать в степных хлебопашцев. Другой — забривал в рекруты и отправлял на 25 лет на восток в батальоны для кантонистов. Третий повелевал лсить евреям только на западе, в бывших польских областях, не выезжая за черту оседлости.
Лишь бы не в Москве.
Наверное, самыми старыми еврейскими памятниками в Москве могли бы считаться дома Глебовского подворья — там евреи лсили с 1827 года.
Обошел я несколько раз это место. Ничего еврейского. Кинотеатр «Россия», дискоклуб «Утопия», ресторан «Пират».
Пришлось опять возвращаться на Маросейку. Синагогу здесь построили в 1891 году по проекту архитектора Эйбушитца в Спасоглинищевском переулке. Но через год закрыли. Все ее руководство, как и остальных евреев, из Москвы выселили. Так до 1906 года памятник еврейской архитектуры стоял заколоченным. Евреям в очередной раз запретили лсить в Москве. Они потянулись не только из Москвы, но и вообще из России. За три десятка лет выехали миллион семьсот тысяч человек. Нью-Йорк стал еврейским городом, как называют его из-за многочисленности еврейского населения, благодаря и нашим бывшим землякам.
Вот и получилось, что сегодняшнее еврейское население Москвы — люди пришлые, москвичи разве что во втором или третьем поколении.
У Лени — Леня, — спрашиваю я у своего приятеля, журналиста и бывшего депутата Госдумы Радзиховского, — а как получилось, что еще сто лет назад евреев в Москве не было, а в начале нынешних семидесятых их оказалось улсе около полумиллиона? Больше, чем украинцев. Один еврей на пятнадцать русских.
— Несколько лет назад я рылся в архивах московских вузов, — отвечает всезнающий Леня. — Такого обилия Рабиновичей, Кацев, Шмулей в списках столичных студентов, как в довоенные годы, больше никогда не было.
А почему так было, объяснил на понятном мне примере: — Это как сейчас твои азербайджанцы на рынках и в придорожных лавках. Энергии и у наших тогда, и у ваших сейчас — хоть отбавляй. Просто каждый выбирает свое. Но за эту энергию приходится расплачиваться нелюбовью местного населения. После революции в Москву ринулись наши дедушки в лапсердаках с бабушками, не говорящими по-русски. Открывали сапожные мастерские, металлоремонты и нэпманские лавочки. Другие дедушки в кожанках и френчах с коротко стриженными бабушками, курящими модные папиросы, занимали кабинеты наркоматов и конторы совучреждений. Неженатые дедушки-студенты и незамужние бабушки-вузовки заполняли московские аудитории. Еврейское население Москвы прибывало и увеличивалось стремительно.
Впрочем, тех местечковых евреев из Жмеринок ты уже никогда не увидишь. Город, а особенно такой, как Москва, быстро шлифует людей.
— Леня, — спросил я друга, — а как же еврейский быт? Тяжелые комоды, плотные занавеси, крики из окон: «Сонечка, иди пить куриный бульон!» Белье в двориках. Перепалка соседей. Дедушка в кресле. Леня, где все это типично ваше? — Этого не было и раньше, если ты хочешь говорить о московских евреях. Этого тем более нет сейчас.
— Но мне нужно найти настоящего московского еврея.
— Вот я.
Вот был он, Леонид Радзиховский. Но он мне явно не подходил. Это выглядело как в букваре советских времен. Все дети в национальных костюмах, а московский мальчик в школьной форме. Леня был московским мальчиком без национальных признаков. Даже у моего нового знакомого Зеева Вагнера на голове была кипа, а лицо утопало в белоснежной широкой бороде.
— До свидания, Леня.
— Иди-иди, — сказал мне ехидно товарищ. — Когда вернешься, я тебе кое-что про евреев расскажу.
У Юзефа Каждый московский нееврей знает кроме синагоги еще одно место в Москве, где можно познакомиться с самобытной еврейской культурой.
Это ресторанчик на Павелецкой — «У Юзефа».
Правда, каждый еврей при этом утверждает, что уж чего-чего, а именно самобытной еврейской культуры «У Юзефа » и в помине нет. Есть кисло-сладкое мясо, есть фаршированная рыба.
Нет духа еврейского заведения.
А мне, честно говоря, там понравилось.
Закусить, выпить, люди сидят важные.
Иностранцы. Антураж. Тарелки, правда, с щербинкой. В общем, я, конечно, посидел «У Юзефа» — все-таки один из первых московских кооперативных ресторанчиков. Но подробно описывать свое посещение не буду. И вот почему.
Оказывается, еврейский ресторан «У Юзефа» — вообще уникальное явление в мировой кулинарии. Это не кошерный еврейский ресторан.
— Представьте себе блюдо под названием биточки из свинины по-татарски, и вы поймете весь цимес этого заведения, — образно объяснил мне Зеев Вагнер, когда мы сидели с ним в маленьком, забитом книгами кабинетике в Волконском переулке и болтали о делах еврейских.
Свинина и татары, как известно, две вещи несовместные.
Значит, опять я где-то не там искал.
У Зеева — Поговорим о культуре, — предложил я Зееву, — оглядывая тома энциклопедий на русском, английском и иврите. — Она-то, культура московских евреев, есть или ее тоже уже нет? Выяснилось: евреи, стремившиеся из местечек в Москву, сознательно шли на ассимиляцию. В большом городе иначе выжить трудно.
И вот, попадая в Москву, они окончательно теряли те немногие черты еврейской национальной культуры, что еще теплились в традиционных местечках.
Ни о каком идише не может быть и речи.
Для Москвы это язык мертвый, как, впрочем, и для остальной России, Украины, Молдавии и прочих мест расселения российских евреев.
Шалом, вейс мир, азохен вэй, цимес и, извиняюсь, поц — вот то немногое, что удалось сохранить из этого достаточно распространенного в начале века языка. Идиш не учат в московских еврейских школах. После Переца Маркиша, Льва Квитко и Ицика Фефера на нем не пишут стихов. После Соломона Михоэлса на нем не играют спектаклей. Расстрелянная культура после казни не возродилась.
На идише еще говорят в Нью-Йорке и в некоторых кварталах Израиля. Там, может быть, этот язык возродится, но не у нас. Еврейские газеты и журналы в Москве — и «Лэхаим», и «Международная еврейская газета» — издаются на русском. Еврейский театр Александра Левенбука «Шалом» ставит пьесы из еврейской жизни, но на русском языке.
— Асар Эппель — это еврейская литература, хотя и на русском, — возразил мне Зеев Вагнер. — Улицкая, Дина Рубина, хотя она сейчас уехала. Миша Броннер с его «Реквиемом», «Евреем» и даже «Укрощением строптивой» в Театре Станиславского — это еврейская музыка. Миша Полещук — это еврейский художник. Хотя он сейчас тоже уехал. Зато в Москве стало легче купить кошерную пищу, — отметил для справедливости преимущество текущего момента Вагнер. — И появились два домашних понастоящему еврейских ресторана. Выглядит это так: снимается огромная квартира, и в ней устраивают ресторан. Пускают только своих и только по предварительной записи.
Выходит, и этот путь к евреям мне заказан.
У Шнейдера И тут я вспомнил, что есть у меня друг Слава Шнейдер.
Вы, кстати, должны его знать. Владислав Шнейдер — непременный участник акции «Столицы», а следовательно, и персонаж: журнала. Так вот вспомнил я его потому, что у нашего Шнейдера есть шутка на тему.
— Вот, — говорит Шнейдер, когда особенно хочет досадить мне, — представь себе две таблички на врачебных кабинетах. На одной написано: «Доктор наук, член-корреспондент, профессор и лауреат Рустам Мустафа оглы и так далее», а на другой просто: «Доктор Шнейдер». Ты к кому пойдешь лечиться? И не ожидая ответа, страшно хохочет.
Как правило, среди лучших музыкантов, шахматистов, финансистов, физиков, врачей и журналистов много евреев. Что тут Шнейдеру возразишь? Впрочем, у меня есть история и про самого Шнейдера. По своим делам рекламного менеджера одной из московских газет ему часто приходится общаться с обеспеченными, а то и просто богатыми людьми.
— Здравствуйте, — говорит он им. — Я Шнейдер.
И собеседники начинают смотреть на него с интересом. Дважды я сам был тому свидетелем. Несколько лет назад мы ходили по полиграфическим делам к замдиректора издательства «Известия», монстру отечественной полиграфии Дмитрию Абрамовичу Плессеру. Шнейдер ни тогда, ни сейчас не смыслит в полиграфии, а пошел со мной за компанию. Мы представились. Плессер с интересом посмотрел на Шнейдера. Я стал задавать узкоспециальные вопросы. Монстр внимательно их выслушивал и обстоятельно отвечал, но — Шнейдеру. И так повторялось после каждого вопроса. Шнейдер, гад, солидно кивал.
Я, кстати, этим однажды воспользовался.
Шнейдеру вдруг понадобилось попасть к Кербалаю Кенгерлинскому, одному из самых богатых в Москве людей. Ну, к примеру, это именно Кенгерлинский купил один из московских развлекательных комплексов. Я устроил встречу, но сам не пошел. А надо сказать, что поскольку Владислав Шнейдер долгое время жил и работал в Баку, где мы, собственно, и познакомились, то он довольно сносно владеет азербайджанским языком.
В общем, Владислав представляется, они немного беседуют на азербайджанском, и Кербалай Демир оглы, обратив внимание на фамилию гостя, без обиняков спрашивает, не еврей ли он.
— Нет, — не моргнув глазом говорит Шнейдер, уже предвкушая успех предстоящего проекта. — Это у меня только фамилия такая, и я, вы ж понимаете, ею успешно пользуюсь.
И смеется.
— Жаль, — улыбается в ответ ему миллионер Кенгерлинский. — А я вот, понимаете ли, еврей, горский. Поэтому у меня фамилия такая, имя и отчество. Но я всегда помогаю евреям. Театру «Ленком» с гастролями в Израиль, еврейскому детскому саду, просто хорошим евреям. Очень-очень жаль.
Мне нравятся эти истории. Да, действительно, со мной интересно ходить на рынок.
Я всегда договорюсь с соплеменниками, и мы унесем лучший на рынке арбуз почти задаром. Но для того чтобы вращаться в банковской среде, лучше, пожалуй, иметь другую фамилию. Кого-то это, наверное, возмущает.
У кого-то вызывает еще более сильные эмоции. И по поводу продавца арбузов, и в адрес банкира. Но, честно говоря, разумнее просто пожать плечами — кто на что учился, то это и получил.
Бразильцы играют в футбол лучше всех в мире, зато в космос первыми полетели наши.
В общем, вы понимаете, что я взял Шнейдера с собой на следующую встречу. Вдруг фамилия сделает свое дело, и я наконец узнаю, что же такое московский еврей и московская еврейская слобода.
У «Шалома» Где искать еврея, если не в синагоге, не в ресторане и не в гостях у евреев? Правильно, в театре. Шнейдер подвез меня на Варшавку, 71, к театру «Шалом». Мы вошли. А театр к тому времени уехал. Лето, понимаете. Гастроли. Но в пустующем здании мы нашли Романа Спектора, председателя Конфедерации еврейских организаций Москвы.
Я аж присвистнул: «Вот же он, главный московский еврей!» Дело было за Шнейдером. Он представился. Сел. Стал пить кофе, молчал.
— Когда-то мы начинали с семейных посиделок и клубов, снимаемых на свой страх и риск, — начал Спектор и посмотрел на Шнейдера. — Теперь вот работаем на парламентском уровне. Так родилась идея национальной культурной автономии, а в итоге появился даже российский закон о ней, подписанный президентом год назад, в перерыве между двумя турами выборов. Дело не только в евреях. В Москве сегодня почти два миллиона нерусских. Кто защитит их права — не на уровне граждан, а на уровне национальных меньшинств? С кем должна разговаривать власть? Мы создали Конгресс национальных объединений России, пролоббировали закон о национально-культурной автономии, который президент год назад подписал. И упустили в законе одну деталь. Речь в нем не идет о национальных меньшинствах.
Даже определения такого нет. Речь идет только о гражданах, относящих себя к этнической общности. За что, получается, боролись?! — А в чем, собственно, повод для возмущения? — не понял я.
— Объясняю. Меня избрали председателем конфедерации сорок три еврейские организации. А потом встречаются несколько человек и образуют еще одно объединение и тоже называют его общееврейским. Закон этого не запрещает. А потом создается еще одно еврейское объединение. И еще. С кем будет разговаривать власть? Со мной, потому что я объединяю больше людей. Это когда власти выгодно. Или же с любым другим марионеточным объединением, когда ей не выгодно общаться со мной. Поэтому сейчас мы предпринимаем попытки сделать свой московский законодательный акт, который устранял бы недостатки российского закона.
При правительстве Москвы действует Межнациональное совещание, мы создаем Московский дом наций, в Москве мы можем многого добиться.
Лидер сразу 43 еврейских организаций Роман Спектор поглядывал на пьющего кофе Шнейдера и обращался в основном к нему.
Теперь вы понимаете почему? Он, безусловно, решил, что именно Шнейдер и есть какая-то незнакомая ему организация, а может, и целая национально-культурная автономия.
В результате этой скрытой полемики я опять не вышел на еврейскую общину. Да и есть ли она вообще? У «Ковчега» — Есть, — сказал мне Роман Спектор.
— Нет и не будет, — сказал Леонид Радзиховский.
— Пока нет, но скоро будет, — сказал Зеев Вагнер.
Сколько евреев, столько мнений.
Чуть больше месяца назад в Москве появился клуб «Ковчег». У него те же организаторы, что и у альманаха еврейской культуры «Ковчег», который семь лет выходит под редакцией Романа Спектора и Феликса Дектора. С «Ковчега», как объясняет мне Вагнер, они собираются начать возрождение общины. С дискоклуба еврейской молодежи, с сохнутовских тусовок и летних лагерей, с праздников Йом-Кипура и Песаха. Впрочем, все это уже есть. Евреи Москвы пытаются объединиться. Зеев перечисляет мне тех, на ком строится община: — Безусловно, Гусинский. Еще Фридман и Хаит. Осовцов. Иосиф Гриль. Возможно, это неполный список бизнесменов, но, надеюсь, неназванные не обидятся. Еще Танкред Голенпольский, редактор «Еврейской газеты».
Мирон Черненко, президент Московской гильдии киноведов и кинокритиков. Юлий Гусман, Григорий Горин, Марк Розовский, Алик Городницкий, Тамара Гвердцители, Генри Резник, Леонид Тавровский, Алла Йошпе...
По Вагнеру выходило, что евреи Москвы переживают сейчас всплеск национального самосознания, близкий к тому, что было в семидесятых годах. Во второй половине шестидесятых началось массовое движение за право на эмиграцию и алию, то есть репатриацию в Израиль. Власти отказывали евреям в выезде, и отказники стали центром еврейской общественной жизни и культуры. Повсеместно в Москве возникали кружки по изучению иврита, религии, истории, философии, клубы знакомств.
Я слушал Зеева, а в уме у меня крутились два воспоминания. Мой, теперь уже израильский, приятель Володька Бергельсон (никак не могу запомнить его нового имени — Бен-Цви, Бен-Ами или еще как-то) говорил о тех временах как о самых романтических в его жизни: — Мы ходили по каким-то тайным квартирам, учили язык, и каждый раз это была новая квартира в новом районе, причем после занятий выходили по одному и врассыпную. Комсомольцам 20-х и не снился тот задор, что испытывали мы, их ровесники. Мы знакомились с очаровательными девушками, но выше симпатий и романов, ухаживаний и флирта стояла — цель. Все, что нам говорили про Родину и патриотизм в школе и институте, меркло перед гортанным и пряным раскатом звуков простых географических названий будущей и настоящей Родины — Ерушалаим, Ашкелон, Бет-Лехем, ЭрецИсраэль.
Те времена с особым чувством вспоминает и папа Слава, знаменитый, теперь уже постаревший «хозяин» площади перед Курским вокзалом: — Пацаны, значит, бросают перед автобусом взрывпакет, мы в автобус, а там, конечно, евреи с вещами: ага, в Шереметьево ехать, в аэропорт, в Израиль. Тут дым и тут мы. Вежливо: «Граждане отъезжающие евреи, ситуация вокруг вашего поступка покидания Родины складывается нелегкая, выражается тружениками страны недовольство. Но есть смелые люди, которые за по тысяче все еще советских рублей с семьи готовы защитить и сохранить вас и вашу безопасность». А че милиция? Она в доле — раз. И это ж евреи были, они все уже, в Израиль ехали, какая, блин, им теперь милиция — два.
Так или иначе, если в 59-м в России было под миллион евреев, семь человек на сотню остальных, то через тридцать лет осталось полмиллиона. На сотню остальных россиян — трое, а то и двое. Выехали. Причем москвичи составляли 20 процентов всех эмигрантов. Пик пришелся на три последних года восьмидесятых. Уехало триста тысяч. Потом наступила пауза.
И если до того больше половины всех эмигрантов были евреи, треть — немцы, а каждый десятый — или армянин, или грек, то уже в 91-м евреи составляли только пятую часть эмиграции, уступив первые места немцам и даже русским. Приехали.
Пришло время собирать оставшихся на ковчег. И вспоминать. Мацу знаем, халу знаем, а гоменташен — что это такое? И с чем эти треугольные, как выясняется, пирожки евреи должны есть? С кипой ясно, про лапсердак слышали, а вот этот — штраймл — где его носить? Чтоб знать. Чтоб не надеть, если что, еврею эту свою отороченную мехом шляпу куда-нибудь не на голову. А если вы, еврей, идете к еврею в гости, а справа на двери у него мезуза — коробочка с текстом из Торы, то что вам, еврею, на это делать. Целовать, креститься, не замечать? Последние десятилетия философское «быть иль не быть» заменялось евреями на «ехать — не ехать». Теперь все вернулось с головы на ноги. Теперь вырос главный и куда более мучительный вопрос: быть иль не быть евреем.
У Лени-2 — Вернулся, — вяло констатировал Леня. — Теперь буду тебе объяснять увиденное.
И тут же разделил всех евреев Москвы на три части. Самые-самые — это евреи религиозные, они концентрируются вокруг трех имеющихся синагог, две из которых, что характерно для нашей страны, хасидские. Есть еще несколько мест, где люди молятся. Есть, кстати, и религиозные школы. Правда, знаменитая иешива, устроенная на бывшей даче Промыслова в Кунцево, сгорела. Зеев Вагнер, с точки зрения израильской, еврей светский, с нашей — религиозный. Так вот, еврей Вагнер в синагогу ходит. Кипу носит. Еврей Танкред Голенпольский купил место, но ходит редко.
Это трудно даже физически. Еврей Радзиховский в синагогу не ходит вообще. Он относит себя ко второму типу соплеменников — этническому.
— Я еврей потому, что я еврей, а не потому, что соблюдаю субботу. Потому, что родился таким. Хотя мог родиться мордвином или русским, или азербайджанцем. Со всеми отсюда вытекающими проблемами и преимуществами. Впрочем, именно мне одноклассники очень часто напоминали о моей национальности. Да и был я один еврей на целый класс, — Леня пожимает плечами. — В вузе, в группе, нас уже было несколько. Пошел работать, заметил, что евреев вокруг меня стало больше. В первый класс мы идем по месту жительства, в вуз — по призванию, на работу нас берут по способностям.
К третьей группе, которую Радзиховский называет «группой профессиональных евреев», он относит борцов за права. Сионистов, с которыми все понятно. Сторонников национальной культурной автономии.
Роман Спектор, с которым я встречался в театре «Шалом», по его классификации, — профессиональный функционер еврейского движения. Не сионистской его части, боровшейся за право выезда из Москвы, а той, что добивается культурных и национальных прав евреев как раз-таки в Москве.
У себя Пора делать выводы. А то я в своих поисках совсем увяз.
Этнические евреи вряд ли передадут потомкам что-нибудь, кроме характерного разреза глаз или, может быть, формы носа. Да и это через поколения выветрится. Моя младшая дочь радостно сообщает всем, что она «беларуська», и хотя в ней — сейчас посчитаю — только одна восьмая белорусской крови, все верят: похожа. Впрочем, «беларуськой» она называет себя не от осознания своей этнической принадлежности, ей и четырех еще нет, а от того, что часто ездит к прадеду в соседнюю страну.
Меня она называет «работкой», потому что я езжу на работу. Она не понимает, что, как бы часто я ни ездил на работу, национальностью работа не станет. Еврей называет себя евреем, потому что он ходит в синагогу. А если он ходит в церковь? Крещеный татарин все равно не русский, а татарин. А крещеный православный еврей? По законам иудейским, конечно же, нет — уже не еврей.
По законам гражданским — да хоть буддистом будь, к национальности это отношения не имеет. Еврей по паспорту. По законам нашего быта даже и не по паспорту. А, как выражалась в недавние времена широкая общественность, по морде. Этнические евреи, не знающие языка и обычаев, передают своим не знающим языка и обычаев детям и внукам форму носа и разрез глаз. И наметанный взгляд выхватывает лицо из толпы — вот еврей! Мама моя часто ездит в Израиль. Но, естественно, на ее национальности это никак не сказывается. Просто у нее там дочь, а у меня сестра. И нет в нас ни капли еврейской крови.
— Мама, — сразу после переезда допытывалась сестра, — ну неужели ничегошеньки? Ничегошеньки. И получалось, что дети сестры — мальчик и девочка, мои племянники, — по еврейским законам никак не евреи.
Им без этого в Израиле трудно. Они уже напрочь забыли азербайджанский, для них уже труден русский, потому что родным стал иврит. Но нет, не евреи.
(Тут я вставляю абзац, к теме имеющий совсем небольшое отношение, а скорее, вообще не имеющий. Я к сестре за пять лет так и не съездил. Все-таки дорого. Но абзац я вставляю совсем по другой причине. Многие мои заметки перепечатывают в целом ворохе израильских газет, выходящих на русском языке, — естественно, не предупреждая об этом и уж тем более не выплачивая никаких гонораров. Причем настолько ленятся, что даже не набирают заново. Просто вырезают ножницами и сканируют. Эту заметку, как я догадываюсь, видимо, перепечатают с еще большим интересом. И если сделают как обычно, то у меня есть шанс напрямую предупредить израильского читателя: вы читаете украденный материал. А если этого абзаца не окажется во «Времени», «Глобусе» или иной израильской газете, значит, утешусь тем, что хотя бы ножницами заставил издателей поработать. Хотя лично мне хотелось бы каких-нибудь гонораров. Скопил бы — к сестре бы съездил.) Продолжим.
Нью-йоркский еврей хотя бы раз в год ощущает себя евреем — приходит в синагогу на Йом-Кипур, Судный день. Большинство московских не делают даже этого. А у новых поколений московских евреев давно уже свое правило бутерброда. Мне о нем рассказал друг и коллега Михаил Бергер. Его десятилетний сын попросил как-то за завтраком: — Дай мне, пожалуйста, мама, бутерброд с карбонатом.
— Лева, — вмешался Бергер, — а ты знаешь, что ты наполовину еврей? — Да, папа.
— А ты знаешь, что евреи не едят свинину? — Мама, — не задумываясь, сказал умный московский мальчик, — дай мне тогда половину бутерброда.
У синагоги-2 Уже на выходе из синагоги на Бронной старик догнал Зеева.
— Вагнеры, — спросил он, — почему вы не очень часто ходите в синагогу? — Я не живу в Москве, — ответил коренной москвич Зеев Вагнер, дети которого уже не будут коренными москвичами. — Я просто очень часто приезжаю сюда работать.
Я уехал из Москвы двадцать два года назад.
Я израильтянин.
Что-то мне грустно, евреи.
РУСТАМ МУСТАФА ОГЛЫ АРИФДЖАНОВ
Журнал Столица номер 12 за 1997 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 25
Номер Столицы: 1997-12
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?