•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Нелли Котова, которая влюблена

Москвичка Нелли Котова нашла для себя очень хорошее место, кто спорит. Она стоит со своей скрипкой вместе с подружкой-аккордеонисткой у самого входа на эскалатор в переходе метро. Она просила не говорить, что это за станция. Но это, повторяю, замечательное место. У эскалатора слепоглухонемые к вечеру москвичи наскакивают друг на друга, притормаживают — и на мгновение к ним возвращаются зрение и слух.
Переход И вот первое, что они видят: Нелли с гордо поднятой головой и скрипкой в руках. Ее кофта похожа на застиранный военный френч.
На нем четыре медали. Нелли играет этюды Моцарта, народную песню про бухгалтера, «Элегию» Массне и песню крокодила Гены.
Возле нее стоит большая продуктовая сумка. Кто-то бросает в нее сторублевки. Не так уж богаты эти москвичи, зато сострадательны.
Другие москвичи томно глядят на скрипку Нелли, слушают, шумно вздыхают, давая понять ей, как они любят скрипку, но денег не дадут ни в коем случае, потому что разве можно платить за любовь, а в это же время втихую своими сумками зло и больно подталкивают к эскалатору соседей.
А ведь есть, есть москвичи, которые специально едут домой кружным путем, чтобы застать Нелли возле ее эскалатора. Они не задерживаются возле Нелли, потому что очень торопятся, дома их давно ждут. Они только подходят, тревожно спрашивают, почему сегодня нет подружки-аккордеонистки, не заболела ли, дают пять-десять тысяч и бегут дальше, успевая уже с эскалатора крикнуть: «До завтра!» Я видел.


А вот еще москвичка. Длинные светлые волосы, детское лицо, припухлые губы, огромные ресницы. И что-то все не идет из головы неудачная мысль, есть ли ей уже восемнадцать. Юная москвичка стоит в двух шагах от Нелли и слушает. Десять, двадцать минут. В руках у нее скрипичный футляр. Вдруг этот ангел говорит мне тихо: — Она играет божественно. Вы тоже слышите? Я киваю, хоть и не знаю, убей меня, как играет Нелли, потому что ведь ни черта я в этом не понимаю. Пыталась меня мама когда-то пристроить в музыкальную школу по классу баяна. Долго слушал преподаватель музыкальной школы песню «Знает север, знает юг: пионер — хороший друг» в моем старательном исполнении, был сильно пьян, от моих куплетов опустился окончательно и поэтому, видно, прямо и сказал мне: «Пошел вон».
А девушка оказалась из консерватории и оказалась Олей.
— Мы с бабушками по сменам на этом месте играем, — сказала она. — Два часа — я, четыре — они. В понедельник и вторник меньше.
Очень злая милиция в понедельник и вторник ходит.
На нас вдруг хлынула толпа из перехода. Приободрились продавцы газет и дипломов о высшем образовании. Нелли схватилась за скрипку и с неожиданной силой заиграла марш Мендельсона. Мы с Олей прижались к стенке перехода.
— А вы что, про бабушек писать будете? Видите, на той стороне старик с бородой и скрипкой стоит? Про него недавно «Аргументы и факты» написали. Так к нему после статьи подошли и скрипку сломали.
— Кто? — Кто-то. И ко мне подходят. В гости зовут. Или так трогают. Бабушкам хорошо, их не трогают.
Толпа схлынула.
— Я пойду? — спросила Оля. — Я еще с другом на сегодня договорилась. Поведу его в пивной ресторан. Он давно просится. Три дня деньги коплю.
Нелли и ее подружка-аккордеонистка отдыхали. Зато визжала скрипка на другом конце перехода. Старик обновлял следующий инструмент.
— Я болею, когда это слышу, — скрипнула зубами Нелли. — Я-то хорошо понимаю, за что ему скрипку сломали. Он кошек душит, а не играет.
— Нелечка, ты только не волнуйся, — успокаивала ее подружка. — Играет — и пускай. Зато старается как.
— Нет, не могу, — сказала Нелечка, зачем-то перекинула через руку пальто и быстро пошла к старику.
Но и он был не дурак, этот старик, когда выбирал себе место. Тех секунд, что оставались до неминуемой, был уверен я, расправы, ему ровно-ровно хватило, чтобы испариться из перехода. На месте преступления остались несколько мятых дензнаков. Торжествующая Нелли с трофеями вернулась на место.
— И каждый день так, — сыто сказала она мне.
Нелли раз тридцать просила меня не называть ее отчества, не давать ее телефона, не писать, в каком районе она живет. Я ничего этого и не знал, но она все равно просила. Тогда я пообещал ей.
— Нелли, вы чего-то боитесь? — спросил.
— Да, — ответила она. — Ментов.
Энергично сделала ударение на первом слоге.
— И людей, — сказала, подумав. — И вообще, столько журналистов тут ездят, и все хотят написать про нас. И никому мы не разрешили.
— Неля, — тихо сказала старушка-аккордеонистка, —-мне кажется, этого человека нам послал Бог. Поговори с ним.
— Ты уверена? — с сомнением спросила Нелли.
Она внимательно посмотрела на меня, и ее сомнения, мне показалось, усилились.
— Ну ладно, — пожала она плечами. — Как скажешь. Только если вы не напишете, сколько мне лет. Вы как молодой человек должны меня понять...
И она назначила мне встречу на следующее утро в Доме ученых.
— Там будет репетиция нашего симфонического оркестра, — объяснила она. — Я играю первую скрипку. Приходите и все увидите.
Репетиция оркестра Ну, скерцо Гайдна-то я всегда отличу от двухголосной инвенции Генделя и без помощи пьяницы-баяниста, злого гения моего детства! А именно скерцо Гайдна исполнял на втором этаже Дома ученых симфонический оркестр.
Нелли играла в том же самом френче на той же скрипке с тем же выражением лица. Перед ней не было большой хозяйственной сумки. Не было прохожих и не было эскалатора. Был суровый дирижер оркестра.
Нелли была прекрасна. Она солировала. Смычок летал. Генеральный прогон перед концертом.
— Ну, теперь вы поняли, почему я просила вас не писать, сколько мне лет?! — торжествующе спросила она, когда репетиция закончилась и мы встретились.
— Да я и раньше понял... — развел я руками. — Это так понятно.
— Вы что, ничего не видели?! — вскричала она. — Вы не увидели! Ну о чем мне с вами теперь говорить! Она была безумно разочарована.
— Ну, кое-что я все-таки заметил, — на всякий случай пробормотал я.
— Ах вы, деликатный хитрец! Вы ведь видели, как он на меня все это время смотрел? Он же не отводил от меня взгляда все четыре часа! Это продолжается двенадцать лет. И знаете, он гораздо моложе меня! И он женат. И вот все эти двенадцать лет мы смотрим друг на друга и играем друг другу. Это великая тайна. Правда, всем в оркестре она известна. Но никто никогда не узнает, сколько мне лет, и прежде всего — он.
— Давайте-ка отойдем куда-нибудь, а то он такой ревнивый, — вдруг засуетилась она. — Там и поговорим. Только о чем? — О вас, конечно.
Паганини и Сталин Дома у них всегда висел портрет Паганини. Однажды мама спросила свою маленькую дочь Нелю: — Может быть, ты хочешь играть на скрипке? Девочка немедленно согласилась, потому что всю свою жизнь умирала от желания выяснить, за что это родители повесили портрет странного больного человека рядом с фотографиями ее дедушек и бабушек. Она долго думала, что это еще один ее дедушка, но мама сказала, что такой глупости в жизни не слышала.
Так Неля оказалась в музыкальной школе и сразу начала хорошо играть. Ну до того хорошо, что в 37 году ее и 98 других мальчиков и девочек из московских музыкальных школ позвали в Большой театр сыграть для Сталина. Концерт начался в 12 ночи, и кроме Сталина в зале была еще только Надежда Константиновна Крупская.
Неля на всю жизнь запомнила шерстяной матросский костюм, в который ее одели, а потом подарили. Она немного опоздала, и ей досталась юбка от шеи до пят. Солировала внучка Нелиной учительницы.
Концерт Сталину очень понравился, и всех детей с миром отпустили домой. А перед этим даже накормили бутербродами с копченой колбасой и сыром.
Так начинала Неля.
Война Потом началась война, Неля перестала играть на скрипке и в скотном вагоне две недели ехала в город Бузулук Куйбышевской области.
Она надела было по такому сенсационному поводу свой морской костюмчик, но быстро сняла, потому что поезд бомбили и нельзя было носить ничего белого.
Из Бузулука их привезли в деревню Ключи. Их ждали, накрыли столы, а после ужина поселили к барашкам, которых держали хозяева. Больше-то было некуда.
Дальше Нелины воспоминания о жизни отрывочны и беспокойны.
В них только самое главное.
Вот они с матерью едут за дровами в лес. Они проспали и опоздали на раздачу колхозных лошадей, и им достались быки. С горы быки спускаются спокойно. Мать нервничает и все время бормочет «цобцобе». Десятилетняя москвичка Неля молча идет рядом, потрясенная происходящим.
— Неля, возьми быков и отвези дрова в деревню, а я еще нарублю, — говорит мама.
Неля молча уходит с быками. Она не может произнести ни слова.
Она в смертельном ужасе.
На горе быки останавливаются, и нет силы, которая заставила бы их идти дальше. Нет и у Нели такой силы.
— Цоб-цобе! — плачет Неля.
Быки поворачивают свои чудовищные головы и идут к ней. У Нели отнимаются ноги. Она валится в снег. Быки подходят. Неля теряет сознание.
Открывает глаза, оттого что ее сильно бьют по щекам. Над ней стоит деревенский мужик. Это все-таки получше, чем быки.
Следующее воспоминание тоже главное. Немцев разбили под Москвой, и можно возвращаться домой. Мама говорит Неле: — Мы остаемся! Будем здесь жить. Природа. Люди. Корову заведем! Остаемся.
Этот ужас был сильнее, чем в тот раз, на горе. Она первый раз в жизни сказала матери «нет».
Рязань. До Москвы чуть-чуть. Там она будет спасена. Они садятся в поезд и едут в Москву. Неля выходит на остановке за кипятком. Поезд трогается. Неля бросает чайник и хватается за поручни. Дверь тамбура уже закрыта, за дверью никого. Мороз. Следующая остановка — Москва. Мать рыдает в вагоне и не знает, что ее дочь за дверью.
Неля едет на подножке два с половиной часа. Она не стучит в дверь, не кричит и молча едет в Москву.
Москва. Они приходят в свой дом. В их комнате не хватает одной стены. Они работают истопниками при школе, за это им дают крохотную комнатку. В памяти остаются колун, огромные бревна и антрацит, который она кидает в печку по 12 часов в день, потому что остальные дети учатся.
Мир — Что же вы, милочка, сделали со своими руками? — расстроился ее педагог из музыкальной школы. — Теперь в лучшем случае — альт.
Пробуйте.
Она оскорбилась, перестала играть совсем и поступила в Строгановское училище. Говорит, что была первой по живописи на курсе.
После института стала художником-оформителем. Она писала вывески для чебуречных, шашлычных и ресторанов.
Но коньком ее стали лозунги. Лозунги пользовались спросом, страна нуждалась в них и щедро платила. Ее первым лозунгом был «Решения XIX съезда КПСС — в жизнь!». На этот же лозунг претендовал еще один перспективный художник, и они сразились. И несмотря на то что Неля умудрилась перенести слово «съезда» с одной строчки на другую, взяли все-таки ее плакат.
Работы у нее было много. На одном почтовом ящике она смогла как-то за день написать 50 лозунгов. Нелли вспоминает об этом с нежностью.
Вечерами для души она писала маслом. Удача того периода — картина «Пресс в кузнечном цеху». Правда, сейчас она критически оценивает эту вещицу.
— На этой картине нет ни одного кузнеца — одни машины да огонь, поэтому получилось не все задуманное, — признает она.
Еще Нелли для души срисовывала с учебника истории портрет Сталина и писала стихи про него.
— Почитайте, — попросил я.
— Не буду, — застеснялась. — Гораздо лучше мне удавались стихи про близких людей. Вот, например, про дирижера оркестра в почтовом ящике — я играла там, пока писала лозунги.
Не знаем лучшего маэстро, Чем дирижер нашего оркестра.
То он мягкий, то он властный, Но всегда прекрасный.
Там же, в оркестре, она познакомилась с трубачом и вышла за него замуж. Трубач очень любил ее и не отходил ни на шаг. Это был талантливый трубач. Он ездил по заграницам, очень много пил, поэтому через несколько лет Нелли развелась с ним. Он умер. Но теперь у Нелли есть сын.
— Мама, — сказал он ей, когда вырос, — я женюсь, но у меня нет денег на свадьбу. Заработай! Это будет твой мне свадебный подарок! Иди на Арбат, рисуй людей, заработай денег! Она пользовалась бешеным успехом. У нее всегда была очередь.
Один раз к ней подошли трое юношей и попросили нарисовать их девушку. И добавили, что через полчаса у них поезд. Нелли успела.
Юноши поглядели на портрет, переглянулись и начали качать художницу. Такого удовлетворения Нелли не испытывала никогда.
Она быстро заработала молодым на свадьбу.
Правда, сын так же быстро развелся. Живет на другом конце города. Он худой и бледный. Сочиняет музыку.
— Чем же ты питаешься, сынок? — спрашивает его Нелли.
— Я пью воду, мама, — отвечает он.
Вот Нелли и решила играть в переходе. Портреты, говорит, перестали уже пользоваться спросом.
Сначала она играла одна. Потом к ней как-то подошла аккордеонистка и предложила играть вдвоем. Дела сразу пошли лучше. Да еще подружка оказалась психологом по образованию, это тоже облегчало им жизнь.
Чтобы ее не узнали, старушка-аккордеонистка носит очки. Это не очень удобно, потому что она хорошо видит. Иногда аккордеонистка остается дома с внуками, и Нелли приходится играть на скрипке одной.
Эту скрипку у нее пытаются купить. Скрипке больше ста лет, она вся в трещинах и все еще очень хороша. Разные люди ходят мимо Нелли. Подросток прогулялся пятерней по струнам, и она долго потом настраивала скрипку. Девица дернула за смычок. А одной бабке она дала поиграть минутку и потом силой отнимала у нее скрипку.
Но зато ее сын теперь не только пьет воду и сочиняет музыку. Он ест фрукты, которые она покупает ему каждую неделю. Вообще хорошо питается. А она играет в симфоническом оркестре первую скрипку и влюблена.
Вот только в переходе опять показался бородатый старик, бездарный скрипач, герой статьи в «Аргументах и фактах». Нелли побледнела и приготовилась к бою. Старик подошел и ссыпал в ее сумку все деньги, что заработал за последний час где-то за углом. Пожал плечами и уехал на эскалаторе.
Журнал Столица номер 12 за 1997 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 6
Номер Столицы: 1997-12
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?