•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Дэхнаухуну!

По-азербайджански черепаха будет гурбага. По-польски черепаха — жолв. По-французски, ясное дело, торте. По-английски похоже — тортл. У итальянцев — догадались? — тортилья. Немцы назло всем говорят шильдкрот. А вот узбеки умудряются в два слова — чанаглы бага. Далась мне, скажете, эта черепаха...
Но я это к тому, что парой слов, а то и фраз смогу переброситься, наверное, на многих десятках языков. Или вообще на ста. Я обожаю, продираясь сквозь толпу к трапу тбилисского самолета, кричать налево и направо: — Бодиши, мадлобт, бодиши! Грузины расступаются. А еще мне нравилось в свое время начинать умные разговоры со своими немецкими работодателями: — Уншульдиген, герр Листевнинг.
Больше я ничего не знал, но немцы проникались уважением. Надо, обязательно надо любить языки так, как люблю их я. То есть по чутьчуть, но много. Один мой приятель умудрился выдержать целый двухчасовой деловой прием в Лондоне, пользуясь всего двумя словами.
— Риали? — удивлялся он фразе каждого из собеседников. И немедленно восхищался: — Фантастик! Страсть к чужим словам у меня началась с китайского языка. Мне подарили черепаху. Мальчишки со двора сказали, как это упакованное в панцирь животное называют по-китайски. Я усомнился. Но проверить было негде.


Через пару лет я нашел дома среди книг брошюрку в зеленом дерматиновом переплете — разговорник на 12 языках, изданный к Московскому фестивалю молодежи и студентов 57 года. Зачем он нужен был родителям? Не знаю. Но мне он открыл мир. Разговорник состоял из слов и предложений на венгерском, румынском, болгарском, чешском, польском и других языках братских социалистических стран, в том числе и на китайском. Черепахи там, кстати, не было. Да и зачем в таком разговорнике черепаха? Молодежь тогда учили произносить фразы на 12 языках о том, что она (он) живет и работает (учится) в городе-герое Москве (Минске), и о том, что он (она) член КПСС (ВЛКСМ, профсоюза).
Видимо, благодаря этим фразам я всю жизнь обнаруживаю среди своих одногодков очень смуглых, а то и просто черных ребят. Это дети того самого Московского фестиваля 57 года, для удобства участников которого и печатали разговорники. Московским комсомолкам и членам профсоюза иностранцы понравились. Особенно из стран, борющихся за свободу и независимость. Еще бы! Москва, где еще 20 лет назад преследовали филателистов и эсперантистов за связи с заграницей, вдруг смогла прикоснуться к живым иностранцам. Заговорить. «Джамбо!» — кричали москвички на суахили. «Саубона!» — на зулу. «Дэмнадэрач!» — на амхара.
В общем, здравствуй, Черная Африка.
«Куахири!» — отвечала через неделю Африка. «Усале кахле!», «Дэхнаухуну!». До свидания, в общем. Через девять месяцев получились мальчики и девочки. Им как раз в апреле-мае этого года ровно 39.
Меня, по моим подсчетам, задумали все-таки на пару месяцев раньше фестиваля. Но я чувствую, несмотря на расхождение во времени, что и я из этого постфестивального поколения. За свои 39 и я успел посмаковать непривычные фразы, постоянно влюбляясь в звуки чужих языков.
Я влюбился в венгерский. В футбольный клуб «Ференцварош », турпоездку на Балатон, огурцы фирмы «Глобус», город Сомбатхей и слово «италлап», что означало «прейскурант напитков» и обязательно предполагало «токай».
Потом начался польский — знаменитый журнал «Спортовец» (похожих на него в нашей стране не было). Помните: Казимеж Дейна, Владзимеж Любаньски, «пилка ножна » и «палац льодовы »? А Москва в это время, нарядившись в чешские туфли «Цебо» и гэдээровские костюмы, ломилась на концерты Вондрачковой и Карела Готта, слушала Марьяновича, Караклаич и ансамбль Саши Субботы. Телевизор поражал воображение Сопотом и «Золотым Орфеем».
Киров, Димитров и Лили Иванова учили болгарскому. «Червоны гитары», «Трубадуры» и Чеслав Немен — польскому. И мы подпевали румыну Дану Спэтару из «Песен моря».
В городе с угорским именем Москва со старыми называющимися по-татарски улочками (Арбат и Балчуг) всегда застревали и приживались чужие слова. Они проносились по столице, как ветер вдоль Калининского проспекта. «Чао!» — говорила Москва. «Арбайтен», — требовала. «Вах!» — удивлялась. «О'кей», — успокаивалась. «Си», — соглашалась. «Йок», — возражала. Надо было — кричала «банзай!».
Или вежливо цедила «мерси». Я уж не говорю про украинское «що» и еврейское «шалом». Вы подсчитываете за мной, сколько слов из скольких языков даже вы знаете? Я же на этом не успокаивался. Пос то лене ауто ста эллиника? И, действительно, как это будет по-гречески? Или по-кельтски — каду шин ас гэлге? Ма агхада биль а араби? Ка тас ир латвиски? Английский пришел, как ни странно, позже. Только после обязательных финских пурукуми, тарра и хуопакуня (что означало, как вы понимаете, постепенно осваиваемые нами жвачку, наклейку, фломастер) можно было уверенней внедрять в быт и английский. От практичного «мейк мани» до возвышенного «аи лав». Жаль, что потом английский в московской речи пересилил слова, принесенные из иных языков. «Аи лав ю» теперь говорят и датчанке, и девушке из Конго, и даже однокласснице из школы в Теплом Стане. Мне же кажется, что слова любви лучше всего звучат на языке того, кого любишь.
Я сначала как бы случайно выспрашивал, а в нужный момент поражал прямо в сердце: ее сирумем дзес, Каринэ! Те юбеск, Маричка из Бухареста! Волим те, девочка из сербского Земуна (где ты, Лиз?). Ини ибикгита, филиппинка Меа, помнишь неожиданную встречу на жарком средиземноморском пляже? Тцян лан кун, статуэточка из Бангкока, имени которой так за час оплаченной встречи и не узнал. Я ельске даг, Мари, — строгая норвежка из семинара по вопросам европейской безопасности. Мен сени суйемин, Алия из Семипалатинска. Как ты? Вышла ли все-таки замуж? Да, мои хорошие, молодость кончилась. Ну, зачем, действительно, мне теперь эти обрывки фраз, отдельные слова и знаки, не позволяющие побеседовать даже на примитивные темы? Вот был я однажды в городе Львове. Пил пиво в ресторане при пивзаводе. Когда пиво дало себя знать, выспросил у приятеля, как же прозвучит на украинском незатейливая просьба о местонахождении туалета. Несколько раз повторил. Получилось без акцента.
За мной еще девушка увязалась. Тоже москвичка и тоже по этому делу. Поднялись. Подходим к специальной даме, сидящей при выходе из ресторана.
— Добрий веч1р! — говорю. — Будь ласка...
И далее выдаю заготовленную фразу. Хорошо выдаю, с чувством, всю боль и эмоции вложил. Она кивает и тут же, без запинки, ласковой скороговоркой мне все и объясняет.
— Дякую, — отвечаю.
Понимаю же, что человек со мной по-доброму и с участием, а вот что она с таким участием говорит, никак не пойму. Главное не пойму, куда идти-то.
— Добрий вечiр... — начинаю снова.
И она мне снова с той же скоростью и так же участливо.
Что же думаю делать? Спутница моя не выдержала, спросила порусски. Нам по-русски и объяснили. «Зачем же ты спрашиваешь, — строго сказала девушка, — если ответ все равно не поймешь? » А я и не знаю, зачем я действительно спрашиваю. Для чего запоминаю обрывки фраз? Почему не могу пройти мимо словаря или самоучителя экзотического языка? Все равно ведь не пригодится.
Вот недавно достал большой русско-китайский словарь Барановой и Котова. Прочел, как переводится «черепаха ». Расстроился. Правы были мальчишки: то самое грубое слово. «Й» на конце. А потом разозлился и съел черепаху в китайском же ресторане по цене 95 долларов за килограмм. Прошла молодость. Ел, кстати, вместе с той же девушкой, с которой пил пиво во Львове. Дело в том, что несколько лет назад я попытался сказать ей на белорусском: «Я кахаю цябе...» А она засмеялась: «Мало ли, что папа у меня белорус. Я кроме русского никаких других языков не знаю». И вышла за меня замуж.
РУСТАМ МУСТАФА ОГЛЫ АРИФДЖАНОВ
Журнал Столица номер 12 за 1997 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 0
Номер Столицы: 1997-12
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?