•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

ВДНХ

Хованский вход, сектор Д-1
Больно и стыдно. Не вообще, а по конкретному поводу. Наблюдать, что многие сограждане еще заходят на Выставку через центральный ее вход, совершая колоссальную ошибку.
Не скрою, было время, я тоже из потребительских побуждений пользовался традиционным входом, но что я с этого имел на выходе? Я имел разве что двухместную сэндвичницу «Филипс», имел сработанный руками неизвестного происхождения 14-дюймовый телевизор «Фунаи», имел еще проигрыватель так называемых Си-Ди, который вскорости пришлось чинить путем засовывания ему в каждую щель разделочного ножа, пока агрегат полностью не подчинился.
Но схлынул мелкооптовый угар, мое жилье вполне набилось промтоваром, и теперь я знаю, что заходить на ВДНХ (ВВЦ) надо сзади, через Совхозный, а лучше того через Хованский вход. Только оттуда открывается Выставка во всей своей диковатой первозданности, с налетом аграрной архаики и зачаточной индустриальной мощи.
Как задумано.
Над ровным утрированным ландшафтом псевдоколхозных полей, над нестабильным кустарником реет бронзовая фигура в пальто и шляпе. Вид со спины. Спервоначалу кажется, что это великий пролетарский писатель Максимильян Горький забрел сюда из Сорренто — отстояться, развеяться. Но чем ближе к объекту, тем очевиднее, что это инженер совсем других, растительных душ. Иван Мичурин это. Рыцарь насильных скрещений, начдив селекции, под чьим беспощадным руководством расцветали не своим цветом все яблони и груши С?СР. Земля ВДНХ помнит битвы мичуринских гибридов с генетиками — о, как они потом, гибриды, падали генетикам на голову! Но генетикам было уже не до открытий.


Если уж заходишь с Хованского входа, будь готов. Давеча, увлекшись ботаникой, я чуть было не поплатился чем-то — хорошо еще, если жизнью. Значит, огибаю заброшенный павильон, а этот за мной, сам в такой блеклой рубашонке, с закатанными по-трактористски рукавами, в кроссовках типа «ботас», которые человечество, по моим данным, сносило задолго до перестройки. Резко сворачиваю к безжизненным оранжереям — он тем же курсом, с материальной сумкой на плече, с лицом, годным только для розыска милицией. Совершаю отвлекающий маневр: около павильона «Спорт» зияют рамки в доске почета, туда вставляли фото тех, чьи имена мы давали всем рекордам.
Стою, смотрю в пустоту. Подходит этот, встает рядом, смотрит туда же. И тогда я решился на крайнюю меру, к которой стараюсь не прибегать даже в самых тяжелых житейских обстоятельствах. Я достаю из широких штанин сотовый телефон «Эрикссон-338» и начинаю демонстративно по нему звонить, чтобы подонок понял: связь с миром не утеряна, никому не позволим творить черные делишки тайно и безнаказанно! Спасибо Издательскому дому «Коммерсантъ», лично управляющему его делами Филенкову П. Ю. — мы уже достаточно экипированы, чтобы постоять за себя на даже самых дальних рубежах цивилизации.
А что ж рецидивист? Он тогда из своей матерчатой сумчонки извлекает большую милицейскую рацию и столь же демонстративно начинает по ней разговаривать, давая мне ответно понять, что тоже делом занят, а не погулять вышел. Ситуация, мол, под контролем.
Эпизод, на мой взгляд, удачно экранизирует, во-первых, тотальную безлюдность задних гектаров ВДНХ, во-вторых, особый, режимный статус Выставки. Уж и заводов-то секретных ни зги, и на ядерный полигон экскурсия — но ВДНХ не сдается! Вывод? Слава хранителям традиций и суверенитета! Задачи, стало быть, как встарь, безмерны, силы неравны, внешняя среда враждебна! Но, как говорится, пасаран! Пруд № б, сектор Е-б А если, допустим, проникнуть на Выставку через Совхозный вход? То как раз одесную (направо) — Шестой пруд. У Шестого пруда большое будущее: ему уготовано стать эпицентром коммерческой рыбалки. План такой: выдается напрокат обмундирование, водка, спиннинг, червяк или мякиш, кому что желательно. Коммерческий рыбак, экипировавшись, задумчиво садится на берег в выжидательной позиции. Дело же обслуживающего персонала — обеспечить ему добрый, бесперебойный клев. Обсуждаются варианты: или же синхронизированно с ловом запускать в пруд предварительно изморенную голодом рыбу системы «осетр» либо «стерлядь». Или с помощью специально разработанных аквалангистов подводно насаживать на коммерческие крючки ранее пойманную рыбу. Варианты признаны недоработанными, а потому на брегах Шестого попадается такой пережиток старины, как некоммерческий рыбак.
Здесь, у воды с прозеленью, явился мне дедуля Василий Степанович и сразу предупредил, что он инкогнито, рыбачит для отвода глаз, потому что с ВДНХ повязан давно и неребячески. Начал разговор так же, как начинают его все служители Выставки: с предупреждения об особой важности объекта. Но постепенно отмяк дедуля и поведал историю, которая обязана считаться важнейшей вехой в борьбе человека и машины.
Исторические события развернулись в секторе Е-3, на объекте № 34, в павильоне «Машиностроение». Шел себе 1958 год, а Василий Степанович, о ту пору тридцатилетний рядовой-монтажник павильона «Машиностроение», как раз монтировал гидравлический пресс Воронежского завода им. М. И. Калинина, для холодного выдавливания рельефа в матрицах пресс-форм. Чтобы авансом разъяснить остроту дальнейшего сюжета, Василий Степанович мне подчеркнул, что размерами пресс был с боксерский ринг, а мощностью таков, что любой булыжник давил в пыльцу.
И надо же так, что именно в «Машиностроение» зачастила видная красавица из выставочного персонала, про которую Василий Степанович только и знал, что она Елена Семеновна и ответственна за делегации. Придет, значит, с делегатами, помашет ручками в разные стороны, потрясет копной каштановых волос — и дальше поцокала. Но однажды видит Василий Степанович, что вот она помахала ручками, вот потрясла, чем обычно, и вдруг схватилась судорожно за ухо, как раненая. И тут вся делегация валится на пол и начинает ползать по павильону, явно шаря в поисках чего-то.
Происходит все это именно рядом с прессом, который на свою беду уже смонтировал Василий Степанович.
Выясняется, что Елена Семеновна потеряла из уха сережку, а в ней камешек, который ей чрезвычайно дорог не стоимостью, но связанными с ним переживаниями. В итоге, ничего не нашедши, делегаты уводят печальную и оттого втройне прекрасную Елену Семеновну к другим неодушевленным экспонатам, а Василий Степанович решает не упустить такой повод для знакомства и углубляется в самостоятельные изыскания.
Только лишь перед самым закрытием мужчина находит искомую ювелирную безделицу — закатилась под такие плоскости пресса, между которыми человек, даже сильно влюбленный, протиснуться не в состоянии. Но Василий Степанович не обескуражен, он в сортире дожидается закрытия павильона, подкрадывается к прессу, включает его и разводит плоскости на достаточный для пролаза зазор. Пластунски ползет к центру, берет зеленоватый камешек и собирается уползти обратно, как вдруг стены павильона сотрясает пронзительный вопль: — Хенде хох! Василий Степанович поворачивает голову и видит, что он на мушке у павильонного сторожа Савельича.
— Какой на хрен «хенде хох», это же я, Василий! — пытается оправдаться из-под пресса Василий Степанович.
— Хенде хох! — продолжает Савельич на той же ноте.
— Дай я хоть вылезу, чтоб руки-то поднять! — Смирно! Лежать! — и для укрепления своих позиций Савельич нажимает на пуск пресса, который медленно, но верно прихватывает Василия Степановича.
Убедившись, что враг зажат достаточно намертво, Савельич констатирует: — На теракт пошел, гаденыш! Лежи вон до утра, пока не придут кому положено! Пришедшие кому положено обнаружили Василия Степановича уже в бессознательном, полубездыханном виде, поэтому свою версию он огласил значительно после Савельича. От глобальных последствий Василия Степановича спас все-таки 1958-й уже год, но ему пришлось некоторое время монтировать кое-что и совершенно бесплатно в обновленной хрущевской зоне.
— Да ну, разве это масштаб! — скромничает Василий Степанович. — Вот когда из Ворошиловграда локомотив пригнали, то ли было дело! Ему здесь и рельсы положили, и насыпь навезли, и провода высоковольтные подтянули. Триста тысяч ухайдакали! Еще теми, нормальными деньгами! Это ж десять таких локомотивов! А чего, тогда денег на фасад не экономили. Шахту собирались отрыть, в натуралку. Тут экспонатами и давило, и калечило, а все равно люди тянулись. Место такое — специфическое. Видно, что дурят тебя, а почему-то не обижаешься. Вот Шукшин говорил, царство ему небесное... Кстати, не вылезал отсюда, пивная была у выхода на киностудию, как ни придешь — они там с Бурковым, тоже теперь покойником. Да, Шукшин говорил: тут как будто в поддавки играешь с членами политбюро.
Эх, где теперь тот воронежский пресс, где ты, Елена Семеновна, в одной сережке...
Василий Степанович! Я изучил списки персонала былинных пор. Результаты: никакая такая Елена Семеновна в списках не значится, зато обнаружена Елена Сергеевна Верникович, тоже по общественной части, тоже, по данным очевидцев, красавица была.
Выдвинулся на Щелковское шоссе, чтобы удостовериться лично, но не учел результатов воздействия минувших лет. Косвенный опрос показал, что было дело, Елена Сергеевна вроде бы даже что-то теряла, но совершенно в другом павильоне — в «Зерне». Воспоминания о ВДНХ, которые Елена Сергеевна пишет на бумагу, повествуют о ее встречах с Романом Карменом, с Константином Симоновым, с какимто деятелем Верховного Совета СССР, фамилию которого на слух я не разобрал, а переспросить поленился. Главное: вас, Василий Степанович, Елена Сергеевна в своих мемуарах пока не упоминает. Может, все-таки это не та Елена? А ваша — другая? Напоследок Елена Сергеевна послала воздушный поцелуй, который я и переадресую вам, Василий Степанович, на кромку Шестого пруда или куда-то еще, где вы теперь инкогнито.
Дальнейшая судьба воронежского пресса не установлена.
Плач по погибшим экспонатам Где вы теперь, на каких чердаках, в каких подвалах схоронены вповалку с прочим вторсырьем?! Опытные образцы, штучные модели, уникальные макеты, одноразовые приборы и станки, не допущенные в серию, — вы так и сгинули без друга, без родни, без гарантийного ремонта...
О токарный станок 1К62 с числом оборотов шпинделя до двух тысяч в минуту! Твой резвый шпиндель, крутяся, дарил надежду на гигантские возможности, на бесконечность человеческого рода! Теперь все шпиндели попрятались под кожухи, так правильнее в смысле безопасности, и число оборотов вроде бы утроилось, но мы не видим процесса, мы начинаем сомневаться: крутится ли шпиндель, а главное — куда? В хорошую ли сторону? О макет шагающего экскаватора ЭШ25/100 Уральского завода тяжелого машиностроения! Летящей походкой ты вышел из мая и куда-то пошагал, а может быть, плюнув на все, ты до сих пор куда-нибудь шагаешь, может, и нам пора за тобой, по твоим следам на снегу? О малогабаритный магнитофон «Репортер2», записывающий речь с музыкальным сопровождением на катушку с пленкой Шосткинского беспощадного комбината! Мне не хватает твоих шуршаний, твоих разрывов и последующих склеиваний с применением уксусной эссенции. Все теперь идет слишком гладко, поэтому у меня не осталось ни речей, ни музыкального сопровождения, а раньше успевало накопиться, пока ты был в ремонте! О консольные вы радиолы «Алмаз», «Топаз», «Сапфир», «Аметист», «Аквамарин» — мы чуяли, мы угадывали по вашим каменным, по аскетичным кличкам, что ваши детали, ваши внутренности созданы для лучшей, для героической доли — быть в боевом строю, наводить ракету на врага, давить его по всем фронтам и параллелям, меридианам и широтам, на помощь слабым и голодным, меньшинствам, женщинам и неграм, вперед без страха и упрека, массированно наступая, пока сердца для счастья живы! О ты, искусственный каракуль, о смушка из капрона! Если кому-то кто-то нравился в искусственном каракуле — значит, это всерьез и надолго, так проверялись чувства! Тебе легко ее любить, когда она в песцах повсюду! А попробуй, когда она в смушке из капрона! О фреза, изобретенная фрезеровщиком В. Я. Карасевым! Много разных я фрез перевидел, но такую уже никогда...
И особая на сердце хмурь, когда вспоминаются живые экспонаты.
Тяжеловоз Коварный, готовый в любую сторону провезти семь тонн чего угодно, хоть тротила. Конь Кальян, таскавший поменьше, но дальше — на десять с гаком километров.
Неистощимая рекордистка, молочная фабрика грез, правофланговое вымя социализма — корова Лента, давшая человечеству за шестую лактацию 12 623 литра молока, а все пришлось слить в почву, поскольку не оказалось поблизости санэпидемнадзора, чтоб дать разрешение пить.
Всегда нацеленный, всегда заряженный на подвиг бык-производитель симментальской породы Тореадор — твой живой вес в интересах дела превышал тонну, пока ты нес вахту, и мы были спокойны за судьбы крупного рогатого скота. Но мы совсем не знаем нынешних героев.
О драгоценнейший баран породы асканийский рамбулье с пудовым настригом шерсти! Скажи свое «бе», опустела без тебя земля...
И тебя не уберегли мы, Олимпийский Мишка! На трибунах становится тише... тает быстрое время чудес... Оказывается, ты тогда не улетел с Олимпиады на шарах, а приземлился, был обсыпан тальком и погребен в подвал павильона «Юный натуралист», откуда тебя извлекли совсем недавно и совсем плохого. Корпус съеден мышами, глаза отрезаны неизвестными расхитителями.
До свиданья, наш ласковый Миша, твоя эпоха обветшала, осыпалась и превратилась в прах.
Аминь.
Павильон «Свиноводство», объект № 47, сектор Е-4 Нет, кое-что шевелится живое.
Вот в «Кролиководстве» советская шиншилла, кролик, почти утерянная порода, окраска волосяного покрова голубовато-серебристая, обхват груди — 37 сантиметров (по-моему, неплохо, даже для кролика), средняя плодовитость — восемь крольчат.
Вот у Евгения Сергеевича Филатова в «Коневодстве» 20 скакунов. Ахалтекинцы есть, буденовцы. Штакетник ремонтирует директор павильона на свои, на свои: — Позвал рабочих друзей, работают чисто из любви к лошадям. Разобрал дачу, привез материал. А то какая выставка без коневодства? Не знаю, как без коневодства, но если бы опустел павильон № 47, я бы тут же развернулся и ушел с Выставки навсегда.
Стратегический павильон № 47 встретил меня подозрительно тихо. Из правого крыла не слышались характерные добрые звуки. И ноздря не находила неповторимого запаха.
Но взгляд уперся в слабо наклеенное объявление: «Свиньи ушли на прогулку. Через дорогу, за кирпичное здание».
Да, многое изменилось. Даже свиньи повзрослели, помудрели, сориентировались в новом времени — вот, сами ходят на прогулку. Высокоорганизованная свинина была обнаружена там же, где я с ней расстался лет пятнадцать назад, в пору моего последнего посещения сектора Е-4. Причем обнаружена в не изменившемся с тех пор виде: а именно лежачей на песке. Опять поразила низость ограды, через такую мог легко перепрыгнуть даже молочный поросенок! И опять прошибло прозрение: да ведь это же свиньи, пусть и реформированные, и самостоятельные, но у свиней генетически не принято уходить из мест, где их кормят. И вот они, во всем соку: двухметровые, черные, бурые, розовые. Попарные и одинокие.
Свиньи с нами, свиньи среди нас — значит, не все еще потеряно! И как раз делегация с мусульманского Юго-Востока. Наблюдает за своими священными животными — завороженно, не веря габаритам, до которых, оказывается, могут откормиться религиозные святыни.
— Знали бы они, куда свиней скоро отправят, — «срезал» возвышенную ситуацию паренек в робе, с позолоченными зубами.
— А куда? — На мясокомбинат. А кому повезет, того здесь же оприходуют. Местные шашлычники.
И ужасная тайна знаменитых выставочных шашлыков из свинины открылась мне.
Ведь и я их ел...
— В принципе, одним таким боровом можно всю выставку целый день кормить, — радостно продолжал золотозубый паренек.
— А ты что, приставлен к ним? — уточнил я его статус.
— Да нет, я вообще-то из другого павильона...
Я строго посмотрел на часы: — Разве обед еще не кончился? И паренек крайне нехотя двинулся восвояси, но не отрываясь все-таки от туш, в глазах у него плясали кровавые поросята. Садюга! Не для еды эти животные, понял?! Они — связь времен, преемственность поколений, примирение с действительностью.
Надежно прикрывшись с тылу свининой, я двинулся к центру.
Павильон «Стандарты», объект № 10, сектор Г-3 Макс начинает в десять. Вчера, после свадьбы, будучи с бодуна, начал в час. Сегодня с бодуна напарник — значит, торговать придется без обеда. Частное дело, какой тут режим! Мы в закутке, мы зажаты с обеих сторон экспонатами из братских республик: мясорубка «Мулинекс», действующая модель «Шарлотт А-15», средняя производительность — один килограмм мяса в минуту. Утюг «Тефал», модель «Акваглисс Турбо-300», постоянное пароувлажнение. Прислано на выставку из братской Французской республики не в единичном экземпляре, а тоннами. Братская Германия представлена стирально-сушильной машиной «Бош», модель «ВФТ6030» с фронтальной загрузкой, вместимостью пять килограммов сухого белья. Кофеварка «Крупе», модель «ПроАрома Электроник№ 313», автоматически откидывающийся фильтр. Микроволновая печь «Самсунг», модель «М9245», из братской южнокорейской республики.
— Не справляются капиталисты! Отстают от нас! —- возмущается Макс. — Все заводы у них работают только на Россию, а рынок насытить не могут! Спешат, теряют качество — все равно за нашим спросом не успевают! За час мы продали один утюг, одну мясорубку, один электрический чайник без шнура.
— Осенью главная продажа начнется.
Сейчас мертвый сезон, только аренду отбиваем.
Аренда такая. В павильонах по левой аллее от Центрального входа — три доллара в день за один квадратный метр. По правой аллее — два доллара. В павильонах на задворках — две тысячи рублей. Так уж исторически сложилось, люди идут налево.
— Выставка на грани краха, — Макс достает «Парламент», закуривает.
Противопожарные инструкции все равно нарушены всерьез и надолго. К огнетушителю из-за коробок не добраться, вытяжки нет, и никакой шланг сюда не дотянется.
— Раньше народ к нам из-за низких цен валил. Теперь цены с городскими уравнялись. Вопервых, администрация аренду взвинтила — значит, на товар накинуть надо, чтоб не прогореть. Потом ярмарок по Москве как собак нерезаных. Раньше я приезжал на оптовую, брал партию, вез к себе в павильон, накручивал буквально копейки — выходила нормальная прибыль. Теперь на этом много не накрутишь. Думать надо, какую модель взять, чтоб у соседа не было. Но и цены — кровь из носу, а сделай хоть на десять центов ниже, чем везде.
— Макс, открой мне военную тайну ценообразования. Почему буквально одна и та же штуковина — яйцемолка там или микроикрометница — стоит везде по-разному, иногда в два раза? Почему за границей техника всегда дороже, чем у нас, на Выставке? Я взрослый дядя, видел смерть, Олимпийские игры, штурм Белого дома — не понимаю! — Серьезно? — зримо повеселел Макс, и я осознаю, насколько отстал от реальности, погрязнув в своей идеализации человеческого фактора. — Едут из Франции три фуры.
Допустим, с чайниками. Одну растаможили по-белому, вторую — по-серому, третью — по-черному, то есть за так. Проверить документы у всех невозможно, этих фур в Москву въезжает денно и нощно по нескольку тысяч.
Для них есть терминалы, отстойники, там их тихо разгружают — и на прилавок. Допустим, налоговая полицию одну фуру арестует.
Да это полпипетки в океане! То есть у нас народ покупает вещь почти по заводской цене! Ты, товарищ, уже живешь при коммунизме.
И я — передовой отряд его! Но Выставке все равно конец, здесь упадок, закат, агония... А я должен быть первым! С дубленками я хорошо попал, в девяносто втором. Полгода был навар, камыш шумел, деревья гнулись! Потом перепрыгнул на джинсу — несколько месяцев иду в авангарде, но слишком быстро люди оделись. Чайники сверхприбылей уже не дадут. А я знаю — я должен подняться, должен взлететь! И без того волевое, как в таких случаях говорится, лицо Макса еще резче волевеет.
— Не поверишь: у меня «Стандарты» был любимый павильон, когда мы сюда на экскурсию ходили, я от класса отставал, шел сюда, налево от входа — здесь стояла такая хреновина типа маяка, что ли. И что поразительно! Подходишь к ней в упор — ничего не видно, не светится. Чем дальше отходишь, тем она ярче. Мистика! Я тут все подвалы обшарил, искал маяк.
— Может, он где-то здесь, рядом, поэтому не виден? — предположил я.
В 18.00 мы сняли кассу. День прошел, как и предполагалось, без прибыли. Даже в минусе — пришлось, как обычно, выплатить ежемесячные 600 тысяч участковому. С павильона ему две-три тысячи у. е. наскребается в месяц.
Так надо. Этот мир придуман не нами.
Ударники мелкооптовой торговли, распрощавшись с нами, отправились по домам, по своим да чужим, но Максу на данный момент некуда. У него сейчас дома нет.
— Вообще-то, павильоны на ночь опечатывают, ставят на охрану. Где частные фирмы охраняют, а где местная милиция. В некоторых павильонах кинологи с собаками обшаривают каждый сантиметр. Потому что был случай в «Космосе» — его бангладешцы оккупировали. Бангладеш — страна нелетная, но в космос им от этого меньше не хочется.
Экспонаты из павильона в основном убрали, только на самых задках осталась пара спутников, да «„Союз"—„Аполлон"». Ну, один бангладешец на ночь залез туда — ладно бы в «Аполлон», там более-менее вытянуться можно. А он — в «Союз»! Захлопнулся там, через неделю только извлекли.
— Тело? — Абсолютно живого! Азиаты изначально адаптированы к отсутствию всего. Так был основан отряд космонавтов Бангладеш.
Ночью павильон, остывая, трещит по швам. Большинство сталинских павильонов из дерева. Надолго их не планировали. Теперь разваливаются. Ремонт «Стандартов» обошелся местному меценату Владимиру Аллилуеву в миллион долларов.
Шум и шорох, якобы кто-то там бродит по чердаку, призрак капитализма бродит. Особенно глючно в пустынном павильоне смотрятся упирающиеся в потолок достижения народных хозяйств братских республик, королевств и империй. Не уверен, что после ночевки с этими экспонатами я смогу хоть чтонибудь из них купить. Когда они штабелями, колоннами — совсем теряют цену. Хочется просто раздать их народу. Себе при этом ничего не взять. «Манифест коммунистической партии» — и это бесспорно — родился в голове Маркса-Энгельса после посещения склада товаров народного потребления.
Макс ночует здесь вынужденно. Скрывается от кредиторов. А вышло так: — Она работала на другой аллее, в «Культуре». Народным торговала творчеством, деревянными ложками, платками и подносами. Я взял ее к себе, начали общее дело. Сначала так торговала, за компанию, ради хохмы — потом вошла во вкус, я ее отправлял к оптовикам, цену сбивала. И вот как-то приходит: милый, давай возьмем кредит, есть дешевая партия китайского жемчуга, бросовая цена, это наш шанс, жемчуг пока идет, кто не рискует, тот не ест, и все такое... Я бы этот жемчуг вообще со дна не поднимал, пусть он в море лежит, глаза бы его не видели, но она увлеклась, дрожит, нервничает. Взял свою долю в фирме, занял на стороне сорок штук — ладно, рискнем.
Она с деньгами полетела почему-то в Германию. Через две недели звонит: Бодо, мол, очень хороший парень. Инженер по пивным дрожжам в каком-то Нидернхаузене.
Катаемся на велосипедах, здесь все катаются на велосипедах. Извини, мол, но не вернусь. Потому что скоро у Бодо будет свой пивной завод.
Ему как раз нужны деньги. А ты ведь и так заработаешь.
Дорогая любительница дешевого китайского жемчуга и немецких инженеров по пивным дрожжам! Довожу до вашего сведения, что Макс уже почти заработал, ему осталось вернуть еще 15 штук, и он их обязательно вернет, а потом Макс взлетит, и его полет будет обязательно виден из вашего забытого Богом Нидернхаузена. Не пропустите, майне либе фрау! Административный корпус, объект № 73, сектор В-5 Напрасно, ой, напрасно я полагал, что связь меж: поколениями, что мостик между ВДНХ и ВВЦ целиком возложен на свиней.
Нет, не одиноки они! Глубокой и корневой заботой о преемственности пропитана деятельность администрации. Она и базируется в корпусе, который приятно разворошил застарелость воспоминаний о внутреннем устройстве крайкомов, обкомов и горкомов, — ноги сами вырулили к кабинету первого секретаря, который всегда находился на втором этаже, направо, по коридору. Там он и оказался, уже четырнадцать лет как генеральный директор Выставки Саюшев Вадим Аркадьевич. Только дверь из приемной в кабинет — во встроенном шкафу, вроде шкаф открывается, а там на самом деле гендиректор. Это и неожиданно, и по-рационализаторски свежо, прогрессивно, под стать остальным достижениям.
Мебель в кабинете партикулярно желтая, изрядно тертая, показательно неброская, по такой в Москве безошибочно можно найти: а) милицию, б) государственную власть.
Одет Вадим Аркадьевич именно так, чтоб никаких сомнений не осталось: никто не забыт, ничто не забыто. Даже и не подумаешь, что Выставка дает государству 120 миллиардов рублей налогами.
Вадим Аркадьевич, он же руководил и комсомолом, и профсоюзами, он с космонавтами дружил — он и сейчас знает, что делать: — Я отвечаю всегда и всем: как решат, так и будет. Я наемный рабочий, служба у нас государева — семьдесят процентов акций нашего, понимаешь, ГАО у Госкомимущества, тридцать — у Москвы. Как они договорятся, так оно, понимаешь, и будет. Но свое мнение имею.
— Какое у вас мнение, Вадим Аркадьевич? — Да если бы только настоятельно захотеть, из Выставки конфетку, понимаешь, можно сделать.
— Какую, например, конфетку, Вадим Аркадьевич? — Перво-наперво включить нас в научнотехническую программу. В постановлении про научно-технический прогресс до две тыщи пятого года ясно сказано — нужна инфраструктура. Мы и есть инфраструктура.
— А что вы будете делать, когда вас официально назначат ею? — Испытывать начнем достижения, как бывало.
— Какие достижения, Вадим Аркадьевич? — Телефонизацию возьмите.
— Взяли.
— Почему бы на Выставке не испытывать новые средства связи? Новые материалы, новые приборы, новые, понимаешь, разработки? Ведь есть же они? — Есть они, Вадим Аркадьевич? — Они должны быть! Пусть из регионов везут все лучшее, выставляют! — Так у них же денег нет.
— У кого? — У регионов. Они вам говорят: доставку оплатите, билеты купите, бесплатно дайте выставочные площади.
— А зачем у нас коммерческая деятельность? — Зачем? — Как раз затем, чтоб помочь регионам выставиться! Чтоб испытали себя на ВВЦ! Дойти до самого, понимаешь, внедрения! — Но если в павильонах будут снова выставляться, где же тогда у вас будет коммерческая деятельность? — Это для нас не вопрос! — А что это? — Пусть только налоги сократят, а то поднял Лужков налог на землю в двадцать раз, мы вынуждены аренду поднимать, в итоге всем плохо. Заводчане из Митино, которые самое большое колесо обозрения на Европу нам смонтировали, демонтировать собираются чудо свое. Не потянут аренду.
— Может быть, на уровне СНГ начнете? Пусть республики выставляются, они побогаче.
— Тут вопрос возникает. Раз мы открываем павильон Украине, то пусть Украина у себя тоже павильон России открывает, извини, пожалуйста! Мы не можем односторонне, это политически безграмотно! У нас для россиян все. Тесним китайцев, когда они уж очень начинают. Предпочтение отдаем русским. У нас для россиян все, понимаешь, условия! Семьдесят километров асфальтовых дорог! — Больше чем в Ватикане, Вадим Аркадьевич? — Две артезианские скважины! Двадцать подстанций! Газ пока из города получаем.
— Не пора свое месторождение поискать? Заодно и нефть с молибденом? — У нас все готово! В Вене свой техноцентр есть, на нашем балансе. Дайте, что выставлять, ждем! Монорельсовую дорогу планируем. Малогабаритные «ЗИЛы» на емкостном источнике энергии, который в мире не имеет ни аналогов, ни применения.
— А что такое емкостный источник энергии? — Объяснить невозможно, он не имеет аналогов. Но нам самим ничего не нужно, ничего! Все государству отдаем, все! У нас с этим полный порядок! За полным порядком присматривает доблестный отдел внутренних дел ВВЦ, по численности равный московскому районному отделению. И ГАИ свое имеется, в майорских чинах, на белоснежных «фордах», бесстрашно отбирают права и ключи, невзирая на марку, если вдруг превышен выставочный скоростной барьер — 20 километров в час.
Не могу не воспеть криминальный отдел, которому начальником приходится Сергей Евгеньевич Терентьев, поклонник живописи Шилова и Глазунова, он сразу мне сказал, практически в лицо: «Мне близок Шилов и близок Глазунов. Оскар Рабин мне не так близок».
Всерьез сейчас Сергей Евгеньевич озабочен тем, что на выставке мало кафе-мороженых для детей. Он искренне убежден, что кафе-мороженых должно быть больше. Когда он ездил меняться опытом с США, он там обратил внимание, что кафе-мороженые для детей в США почти на каждом шагу.
— А как с криминальностью на Выставке дела обстоят? — все-таки не уберегся я от банального вопроса.
Сергей Евгеньевич с заметной досадой покинул тему кафе-мороженых: — Криминальности никакой нет. У нас коллектив опытный, люди тянутся к нам в отдел, потому что работа интересная, на воздухе. Часто приходят или директора павильонов, или из администрации, говорят: возьмите к себе моего или сына, или родственника.
И мы как поступаем? — Как? — Мы охотно берем! Потому что — проверенные люди, которым выставка небезразлична. И обратный процесс — допустим, в этом баре-ресторане мой сын работает официантом. Любит он потому что Выставку. Вот так и складываются в каком-то смысле династии. А насчет криминальности — спросите лучше нашего оперуполномоченного Евгения Борисовича.
Евгений Борисович, открыто улыбаясь, как раз вышел к нам из перламутровой «девятки»: — Сейчас расследую запутанное дело. Два года назад буквально отсюда, со стоянки автосалона, была угнана иномарка. Иномарку, кстати, сразу нашли. Да и похитителей тоже.
Но самым сложным оказалось восстановить обстоятельства той драмы. По делу проходит свидетелями человек двадцать, всех надо опросить, всех выслушать. Многие что-то видели. Работа адова.
Я пожелал Евгению Борисовичу уже в этой пятилетке окончательно разобраться в деле, а Сергей Евгеньевич прокомментировал: — Часто от коллег из других московских отделений слышим: вот, мол, тишь у вас да гладь, зарплату не задерживают, в технике отказа нет. А я так говорю: самое трудное — не установить порядок, а поддержать его на уровне.
И поклонник классической советской живописи ушел поддерживать уровень.
Фонтан «Дружба народов», объект № 12/, сектор В-3 Фонтан неизбежен. Тут и личное купание на пару с магнитофоном «Электроника», исполнявшим тематическую песню А. Макаревича «Я пью до дна за тех, кто в море!» Магнитофон захлебнулся, но я всплыл, обсох — и снова здесь, двадцать лет спустя.
И философический мотив: дружбы у народов не осталось, а фонтан бьет себе. Казалось бы, лишь бесшабашно брызжет, но именно он же является золотым запасом Выставки: четыре килограмма сусального золота на тетеньках, олицетворяющих дружащие народы. Их пятнадцать, не считая снопа.
Начальник фонтана, Василий Михайлович Винокуров, прежде чем впустить, кратко проинформировал: — Три тысячи семьсот квадратных метров площадь. Поднимается тысяча двести литров воды в секунду. Воду нам город дает по коммерческой цене. Значит, заполнение фонтана стоит восемьсот миллионов рублей.
Строили при Сталине, у кромки должен был стоять картонный памятник ему. Сталин посмотрел — приказал убрать. Скромность.
Открывали в пятьдесят четвертом, при Берии. Недавно думали — может быть, разобрать к чертовой бабушке, от него одна растрата! Но пока что поддерживаем. Мало ли, может, наши вернутся.
И мы пошли под фонтан. На газоне малоприметная будочка, как бомбоубежище, это есть вход. Лестница, полутемный коридор длиною метров сто. По пути имеются столики с табуретками — для передышки. По стенам развешаны вымпелы былых побед.
Вдруг становится шумно и светло. Мы под фонтаном. Восемь насосных агрегатов корячатся, обеспечивая разбрызгивание воды где-то над нашими головами. Дно фонтана из специальных толстых стеклянных блоков, видно, как вода стекает, чтобы потом опять улететь.
— Был по обмену опытом в Италии. Там фонтаны круглосуточно.
Во Франции на два часа включают. У нас свой вариант: только днем работаем. Если что, вот аварийная кнопка, — начальник фонтана подводит к щиту с красной кнопкой.
— Например, если — что? — В прошлом году на День десантника один десантник полез купаться. Стекло проломил, повис вниз головой вон на той опоре, — Василий Михайлович показывает.
До опоры метра три.
— Вода хлещет в шахту. Десантник висит.
Фонтан, к сожалению, пришлось отключить.
В этом году на день десантника фонтан оцепили.
— Десантник жив? — Не интересовался.
Вдоволь налюбовавшись насосными агрегатами, я замечаю железную лестницу, ведущую в небо.
— Это в сноп.
— Можно? — Бога ради, только перекладинки, думаю, грязные. Тряпочку? — Обойдемся! — стартую я.
Перекладины действительно грязные, сверху мне на кумпол методично капает, чем выше, тем хуже и темнее. И только на самом пике сквозь узкие просветы виден мир наружи. В наружном мире солнце, беззаботность и в огромном количестве народы, которые, как мне кажется отсюда, из тесного снопа, явно дружат.
Там, на внутренней вершине снопа, меня впервые за десяток последних лет посещает идея назначить свидание у фонтана.
Чтобы пришли все наши, когорты корешей и одноклассников, вначале обещавшие успех.
Так мы когда-то стройно разворачивались в марше, такие длинные тени отбрасывали на вырост, что нам в кредит давали шар земной! Почему же не взяли?! Почему разбрелись кто куда и побросали друг друга, как отработанные карьеры, хотя в шахтах еще полно угля, сбежали, как из Чернобыльской зоны, но ведь только там, в зоне повышенной радиации, бывают озарения и невероятных размеров плоды! Не пора ли притвориться, что мы еще живы, восьмидесятники, те, кто в двадцать застал ВДНХ, а к тридцати угодил на ВВЦ? Сделать вид, что наши книги, женщины, маршруты становятся год от года только краше. Устроить перекличку, побудку, как в той застарелой радиопередаче «Розыск родственников», где механический голос запускает в эфир бумажные кораблики имен, дат, словесных портретов... Настала пора и нам объявить розыск. Пусть от этого увесистого перечня содрогнется мир, да здравствует наша групповщина одиноких сердец, которым никогда не выйти в серийное производство, потому что серийное производство нам смерти подобно.
Думаю, ВДНХ — лучшее место для сбора.
Апофеоз потемкинских деревень — потемкинская деревня, в которой уже можно жить, со всеми удобствами, блинницами и фенами.
Со джакузями и тренажерами.
Здесь мы дома.
И все еще находясь внутри снопа дружбы народов, именно там я решил сделать Заявление для печати К людям мира, к зиждителям мириад и вседержателям контрольного пакета акций; ко всем, кого это касается от временно обязанного быть гражданином Мартынова И. Ю. (паспортные обмеры и резус-фактор прилагаются) Я, имярек, находясь в своем менталитете и вечной памяти, легально пользуясь всеми вверенными мне органами чувств и базовыми инстинктами, разносторонне перемещаясь по суше, воде и выше, торжественно заявляю — да что там! — требую: предоставить мне морально-физическое убежище на ВДНХ (ВВЦ), по адресу ее (его) извечной дислокации.
Понимаю, что это кощунственно, да и западло эмигрировать из России именно сейчас, когда она будто замерла вся на пороге решающих налоговых открытий и таможенных пошлин, когда ей рукой подать до прямых, как одноименная кишка, инвестиций, когда быт у ней вот-вот совсем наладится. Но я так думаю, что Россия уже и без меня сама с собой управится, а мне, стало быть, можно отлучиться на свою альтернативную родину, которую я сам себе обрел, на землю обетованную, за черту добровольной оседлости — туда, туда, на Выставку Нархозных Достижений! Там полностью готовая для обитания среда. Там, где когда-то между павильонами мы имели и время, и место, и многое другое, где был пастух свинарке, но ведь была же и пастушка — свинарю! Ибо годы прожиты вполне бесцельно. Но ужас в том, что от этого не только не мучительно и не больно, от этого, наоборот, большая радость, большой позитивный заряд и несгибаемый тонус! И заряд, и тонус не могут ждать, когда к ним подтянется остальная страна, они требуют незамедлительного выхода, а выйти некуда! Некуда, кроме одного места. Как нарочно, все оборудовано под непобедимую радость.
Жизнь ничему не научила. Жизнь только подарила два-три понятия.
Первое: далеко ходить не надо. Второе: все нужное должно быть под рукой.
Третье: конечно, надо слыть по-человечески терпимым ко всему, плохому и хорошему, но в личном деле надо использовать только лучшее, желательно с пожизненной гарантией.
Надо ли говорить, что пока на земле есть только один уголок, достойный высоких стандартов.
Журнал СТОЛИЦА номер 14 за 1997 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 0
Номер Столицы: 1997-14
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?