•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Ветер с Востока

Ветер с ВостокаГоворят, воздух в Москве плох. В Европе, говорят, воздух лучше. Это правда? Это — штамп. То есть на правду похоже, а правда или нет — неизвестно. Мы решили штамп проверить, открыв таким образом специальную рубрику с неприхотливым названием «Проверка штампов», которую, собственно, для того и придумали, чтоб проверять разного рода стереотипы насчет устройства московской жизни, которых, кстати, за последние годы появилось А довольно много. С воздухом решили так: наберем в баллон от акваланга побольше московской атмосферы и отправим своего проверяющего в Подмосковье — Берлин, Париж и Амстердам. Пусть даст иностранцам подышать и выяснит их ощущения. Но тут чуть не случилась беда: все члены редколлегии, а это все-таки пятнадцать человек, ехать за границу и таскаться по ней с баллоном не захотели. Сослались на хлопоты, долгие проводы, лишние слезы и вообще деловую занятость. Выручил всех Панюшкин Валерий, журналист-бессребреник. Отважный паренек встал и сказал: «Так и быть, я поеду в Европу Надо ли говорить, что подвиг журналиста был оценен по достоинству. Мы даже собирались нацарапать его памятное имя на крышке его служебного стола. Но потом успокоились, вспомнив, что на чужбину он едет не один. А все-таки с родимым воздухом.

Независимые эксперты и иностранцы часто говорят, что воздух в Москве плохой. Я же вспоминаю об этом, только возвращаясь из загорода. Поэтому, когда редколлегия предложила мне написать про московский воздух, я согласился и даже обрадовался заданию, ибо московским воздухом дышат все, кого я люблю. Но тут редколлегия добавила:
— Ты возьмешь баллон с московским воздухом, поедешь по европейским столицам и дашь там всем понюхать. Пусть люди там скажут, так ли уж московский воздух плох. Идея показалась мне бредовой. Так я и сказал, но редколлегия не согласилась со мной. Редколлегия оформила мне визу, наполнила мне баллон, посадила в самолет и напутствовала:
— Побольше фактуры! Побольше конкретных мнений конкретных людей о качестве воздуха. — Подумала и добавила: — А то уволю... И вот самолет отрывается от взлетной полосы. Воздух подхватывает меня и несет между землей и небом. У меня не возникает чувства благодарности к воздуху. А ему, я думаю, вообще все равно, есть я или нет. Ему, может, даже и не хочется быть чистым. Он отделен от меня герметично задраенным фюзеляжем.
Берлин, Унтер ден Линден
В аэропорту «Берлин-Тегель» меня встретил, смерив строгим взглядом, Порядок.
— Снимите очки, — Порядок сличил меня с фотографией в паспорте. — Цель поездки?
— Возить воздух, — честно ответил я.
— С вас пошлина восемнадцать марок!
Ну и что ж, я заплатил. Пусть Европа подышит. Ей полезно. Ветер с Востока ее взбодрит.
Тучный таксист с дырой на джинсовой коленке отхлебнул из пластикового стаканчика кофе и флегматично нажал на педаль. Такси промахнуло Гогенцоллерндамм, покружило по каким-то еще переулкам, свернуло на Унтер ден Линден. Я неуклюже вылез наружу, взвалил желтый баллон на плечо и оглянулся: справа — Бранденбургские ворота, слева — телебашня на Александрплац. Впрочем, нет, телебашни не было. Только туман.
Но даже в тумане человек с аквалангистским баллоном за спиной на Унтер ден Линден выглядит странно. Люди шарахались от меня. Корчили противные рожи и проходили мимо. Благопредус-мотрительные дамы и господа огибали меня за версту.
«Шайсе!» — сухонькая фрау с двумя продуктовыми пакетами прижалась к серому брандмауэру: я чуть не зашиб ее баллоном. Две благообразные желтолицые старушки пробормотали что-то злое на непонятном языке. Девочки-экскурсантки показали мне нос. Недреманным оком мигнул ветеран Берлинской стены светофор. И сразу (сразу!) от Бранденбургских ворот тихо поехала ко мне зеленая полицейская машина. Вот и все. Порядок не дремлет. Покатался по Европе. Написал заметку. Сегодня меня посадят в участок за прогулки со взрывоопасным предметом, а через неделю уволят за срыв ответственного задания. Машина приближалась медленно, как во сне, а я, как во сне, соображал что-то судорожное.
— Офицер! — я просунулся сквозь опускающееся автомобильное окошко и только потом уже подумал: «Вот, оказывается, как ходят ва-банк». — Не надо меня арестовывать. Подышите лучше московским воздухом!
— Я не собирался вас арестовывать, — учтиво улыбнулся офицер, — у нас демократия.
И тут я пошел ва-банк еще дальше:
— То есть демократия, по-вашему, с московским воздухом несовместима?
— Нет, — офицер смутился, — я этого не говорил. Я немедленно подышу вашим московским воздухом, потому что я очень люблю русских с тех самых пор, как пала Берлинская стена.
Я открыл вентиль. Я нажал на кнопку. В лицо офицеру берлинской полиции ударила струя московского воздуха с Проспекта Мира.
— Как вам, офицер, нравится?
— Это... — офицер, наверное, впервые задумался, что же можно сказать о воздухе. — Это запах свободы!
Ну вот. А я-то летел через площадь, разметая и закручивая в веселом танце окурки и автобусные билеты! Два дня не ел и не спал! По утрам только хлебал горячую воду из-под крана. Для чего? Чтобы офицер берлинской полиции сказал мне про запах свободы? Лучше бы он сразу порвал мою трудовую книжку!
— Вы уверены, офицер? Не медведей? Не крови? Не холода? Меня интересуют ваши соображения о качестве московского воздуха. Может быть, вы почуяли переизбыток углекислого газа?
— Нет, — офицер торжественно поправил фуражку. — Запах свободы не спутаешь ни с чем.
Все! Я уволен! Губы мои как-то сами собой сложились в траурный бантик. И по носу к ним поползли очки.
— Эй, — кто-то толкнул меня в спину, — давай нюхать твой воздух.
Я оглянулся. Толстый уличный продавец цветных шарфов улыбался мне во весь рот. Я дал ему глоток воздуха, а он показал мне большой палец в знак восхищения то ли воздухом, то ли мной, то ли вообще ясизнью.
Порядок... Целая очередь из берлинцев и гостей столицы выстроилась ко мне. Раз уж полицейский офицер подышал, значит, это не только можно, но и как бы рекомендуется. Лица замелькали: «Как интересно! Вот молодцы! Ох уж; эти журналисты! Что это у вас? Воздух? Хороший воздух! Сладкий! Свежий!»
— Хм, — призадумался седовласый кондитер (не знаю, почему он показался мне кондитером). — Очень пахнет корицей.
— Про качество, про качество... — шепотом подсказывал я.
Но кондитер, поднимая воротник пальто «счастливая старость», ответил:
— Молодой человек! Качество бывает только у того, что производят люди.
— Как же тогда быть с содержанием углекислого газа?
— Вот его-то как раз люди и производят. А производители углекислого газа все шли.
— Я немного боюсь, у меня астма, — тихая некрасивая девушка потупила взор, комкая носовой платочек.
— Не бойтесь, московский воздух не обостряет астму, он обостряет только печаль.
— Я и так уже слишком печальна. Бундестаг принял закон, по которому...
— Что? Печаль о Бундестаге?! Вдыхайте скорее московский воздух, и Бундестаг пройдет. Ну? Вам легче?
— Нет. Ваш воздух душный, от него першит в горле.
— Это не духота. Это слезы моего города. Вы не пугайтесь. Мы уже привыкли к ним.
Постепенно толпа схлынула. Полицейские уехали. Вновь прибывшие граждане уже не знали, насколько легитимна моя акция, и чурались. Любопытный мальчик в красной курточке подошел было ко мне...
— Не бойся, мальчик. Разве мама не рассказывала тебе, как важно быть смелым?
— Нет, — хихикнул мальчик, — мама говорила не подходить к чужим.
— А кто же учит тебя смелости и вере в людей?
— Никто, — мальчик пожал плечами, — даже Зан-дман и Пидипляч в телевизоре заставляют только быть послушным, и все.
Какие же все-таки предатели эти Зандман и Пидипляч. Я сказал:
— Мальчик! Просто подойди и вдохни. Как веселящий газ. Как лекарство. Ты сразу научишься не верить, не бояться и не просить, а Зандман с Пидиплячем больше не посмеют указывать тебе.
— Я, — обиделся мальчик, — сейчас позову полицию.
— Не-ет, мальчик, ты не позовешь полицию. Полицию я уже звал.
И сразу наступил вечер. Германия — очень темная страна. Рассвет — в двенадцать, закат — в четыре. Мало фонарей и огней в окнах. Все только марципан, Зандман и Пидипляч. Я сел в поезд и, насвистывая что-то буйное в тамбуре, без сожалений покинул Берлин. Поезд двинулся на Запад, в Голландию. В туалете я прочел надпись: «Оставьте это место таким, каким вы хотели бы его найти». Странные все-таки немцы. Я хотел бы найти в этом месте следы человека.

Красный квартал Амстердама
Паспорт у меня не проверили, багаж не досмотрели. Но как только мы пересекли границу, стало светлее — голландцы, о скупердяйстве которых ходят легенды, все равно экономят электричество меньше немцев.
За окнами раскинулась плоская, как блин, земля. Замерзшие каналы. Мельницы. Раздолье для дон кихотов. Мы прибыли на длинный амстердамский вокзал и, уворачиваясь от диких трамваев, я побежал по невероятного цвета улицам. Воздух был свеж:. На свежем воздухе немытый юноша, упершись локтями в парапет, сосредоточенно колол себе героин в яремную вену на горле.
Вылетевшие откуда-то из-за угла автомобили оттеснили меня на узенький тротуар, и я, как в капкан, попался в велосипедное стойбище. Баллон придавил меня, десять допотопных «дуксов » навалились сверху, и если бы не двое студентов, примостившихся курить «Джон Плейер Спешеал» на круглых железных перилах, я долго выбирался бы из-под металлолома.
— Спасибо, ребята. Хотите московского воздуха?
— Давайте. — Они даже не удивились, как будто в Амстердам каждый день привозят воздух в баллонах из Москвы.
— Что вы о нем скажете?
— Нормальный воздух.
Это я уже слышал в Берлине. «Звяк!» — упал мне под ноги брошенный сверху каким-то ребенком колокольчик. Налево был Красный квартал, направо — пешеходная зона для шопинга. Зона эта, во всяком случае издали, ничего нового не обещала. А Красный квартал... Что ж... В конце концов, там все продают самое дорогое. Я сделал свой выбор.
По обеим сторонам узеньких улиц распахивались стеклянные витрины, а в витринах девчонки в неглиже с плейерами в ушах пританцовывали макарену. На мостике через канал роились наркоторговые негритянские малолетки. Полицейский лениво похлопывал себя дубинкой по сапогу. Запоздалая мама с колясочкой попросила наркоторговцев помочь ей спуститься с тротуара. Наркоторговцы засуетились и помогли.
— Попробуй афганский гашиш, — крикнул, раскрывая розовую ладонь, негр. На ладони забелел маленький бумажный пакетик.
— Попробуй московский воздух. Он лучше гашиша.
Негр засмеялся, прильнул к трубке и вдумчиво вдохнул. Выпрямился, постоял, прильнул еще раз.
— Ну?
— Что ну? — отмахнулся негр. — Не забирает!
И пошел прочь. А я пошел следом. Мулатка в нижнем белье постучала изнутри в стекло своей витрины:
— Эй, ковбой, обрати внимание!
— Спасибо! Я не плачу гульденами за любовь. Лучше вдохни воздуха.
— Кто же ты такой, чтобы не платить за любовь?
— Я? — Флажки на китайских ресторанчиках дрогнули, прохожие запахнули плащи. — Не знаю... Ветер с Востока!
— Не лезь к ней со своим баллоном! — Из закоулка вышел крепкий сутенер в рабочем комбинезоне и сунул мне под нос здоровенный, ободранный уже об кого-то кулак: — Чуешь, чем пахнет?!
— Морем, солью, виски, табаком... Попробуй московский воздух.
— Только за деньги! — сутенер брезгливо отвернулся. — Дай мне денег, тогда...
— Не дам, — отвернулся и я.
Смешная женщина в шляпе (голубые глаза на очень загорелом лице) подошла, улыбнулась и похвалила за экологическую сознательность. «Правительства всего мира должны думать о воздухе. Сидней, Москва, Париж и Лондон задыхаются. Ваш воздух еще не худший».
Гомосексуальный негр, возвращаясь с трудовой вахты, попросил сигарету. Я дал ему глоток воздуха. Негр сказал: «О! Карашо! Зпази-бо! На здаровье!» И ушел, покачиваясь на высоких каблуках. Слава Богу, хоть это сказал!
Потом ко мне подходили какие-то люди... Как в тумане. Впрочем, нет, туман был в Берлине, а тут был ветер, и я потерял перчатки. На противоположном конце улицы девушка с оливковой ветвью в руке медленно двигалась мне навстречу.
Мелькнуло в толпе знакомое лицо. Толстое пальто. Борода. Артем Троицкий. Троицкий сел на корточки, сделал страшную гримасу, вдохнул мой воздух и ничего о нем не сказал.
— Качество воздуха, Артем?
— Знаете что, Валерий, приедете в Москву, позвоните мне. У меня есть для вас работа в «Плейбое».
Девушка с оливковой ветвью была уже слишком близко. Я даясе не обрадовался новому месту работы. Я только спросил Артема, не воздух ли заставил его вспомнить о Москве?
— Может быть... — Троицкий задумался. — А еще я вспомнил блю-а да тайской кухни.
Все! Тишина! Девушка стояла рядом.
— Как зовут тебя? — изобретательно начал я разговор.
— Вероник, — девушка спрятала лицо в отворот старого кожаного пальто. Не от смущения. От холода.
— Я ждал тебя, Вероник. Мне хотелось бы угостить тебя чем-нибудь изысканным. Только ведь у меня ничего нет, да и вряд ли к лицу нам с тобой посещать кафе-мороженое. Хочешь московского воздуха?
— Ты Ветер с Востока?
— А ты — Вероник.
— Конечно, я хочу московского воздуха. А еще я хочу тепла, нежности, веселья и счастья.
— Ты говоришь синонимами, Вероник.
— Я хочу синонимов навсегда...
— Навсегда не бывает.
— Мы расстанемся? -Да.
— Тогда я напишу тебе письмо. Я напишу тебе его с другого конца улицы. Я, как все амстердамские девушки, авангардная художница. У меня есть авангардная собака, и я время от времени устраиваю с ней акции на улицах Амстердама. «Собачья почта» называется. Когда мне грустно, я пишу письмо, привязываю его собаке к ошейнику, бросаю далеко-далеко желтый
мячик, а собака бежит за мячиком и прибегает Неизвестно к Кому. Неизвестно Кто отвязывает мое письмо от собаки и, наверное, читает. Не знаю. Только люди часто пинают мой мячик.
Я долго ждал черную собаку с желтым мячиком в зубах. Собака не пришла. Я загрустил, упаковал баллон в сиреневую сумку, печально пошел на вокзал, печально взял билет и совсем уже печально сел в скоростной поезд. Кассир сделал мне большую скидку. В этот день никто не ездил на поездах — была пятница, тринадцатое.
Роман в письмах
Конечно же, Вероник писала мне, думал я в поезде, но, вероятно, прохожие, как всегда, пинали мячик, и пес сбился с курса. Ничего. Я сам написал себе письмо от имени Вероник. «Ветер! Миленький!
Здесь в Амстердаме у нас очень весело. Здесь все художники, музыканты, алкоголики или врачи. Они воруют велосипеды и перепродают друг другу. Тем и живут...
Но когда я впервые увидела тебя в конце улицы с желтым баллоном московского воздуха, сердце мое сжалось. Ведь ты — настоящий ветер, и ты первым подул на меня настоящим воздухом. Знаешь, как он пахнет? Твой воздух пахнет ветром, Ветер! Он сначала показался мне немного тяжелым и грязным, но теперь я понимаю, что его просто долго держали взаперти.
Я храню твой воздух в груди и за щеками. Но скоро он кончится, и что же мне тогда делать? »
Моего ответа Вероник не получит никогда, но я все равно написал его, пока скорый поезд закладывал дугу вокруг какого-то французского уже холма.
«Солнышко, Вероник!
Никогда не кончается московский воздух только в Москве. Я хотел бы пригласить тебя жить где-нибудь на Проспекте Мира, но подумай сама: если ты уедешь из Амстердама, Ветер с Востока перестанет залетать туда, и без московского воздуха Европа захиреет, скукожится и умрет.
Ты тоненькая и прозрачная, Вероник, но даже тоненькая и прозрачная девочка должна понимать, что мы в ответе за все живое на этой земле.
Ветер, Вероник, — это перемещение воздушных масс разного давления. У меня в баллоне — воздушная масса, давление которой больше, куда больше, чем ты можешь себе представить. Я должен перемещать эту массу, Вероник. Меня ждут».
Париж, Монмартр
Париж закутался смогом. Улицы закупорились автомобильными пробками, из которых сикось-накось всякий раз торчал штопор Эй-фелевой башни. Всю ночь я бродил по набережной Сены мимо барж. Знакомился с клошарами. Не из романтичности вовсе. Я искал, где бы завтра давать людям дышать. Мне все еще было грустно, и в каждом баре я требовал кальвадос.
Утро застало меня на Монмартре. Глаза слипались. Играла грустная музыка. Под белым кружевом базилики Сакре Кер я сидел бок о бок с уличным парижским гармонистом. Клошары толпились вокруг.
Я пал. «Подышите московским воздухом», — просила по-французски моя табличка. У ног моих лежала шляпа, и люди бросали в нее монетки. Две маленькие девочки смущенно предлоя-сили мне открытку религиозного содержания: пещера, осел, вол, звезда.
— Попробуйте московский воздух... — я схватил за рукав ту девочку, что поменьше.
— Ой... — испугалась девочка, подталкивая вперед подругу. — Холодный...
— Холодный. Уж не холоднее звезды на ваших открытках. Подошли клоуны: маленький, толстый и длинный. Подышали моим
воздухом, замахали клоунскими швабрами и скорчили рожи. Маленький упал на брусчатку и схватился за живот так, словно с ним приключился родимчик. Искусственные усы топорщились у него под искусственным носом. Сквозь усы и нос дышать ему было трудно.
— Эй! Вставай! Ты что? Ты думаешь, я шучу здесь? Это же воздух моей Родины.
Маленький поднялся, застыдился и бросил в шляпу монетку. «Звяк!» — прозвенела монетка, да уже не так, как бескорыстный колокольчик в Амстердаме.
— Так звенит франк, — определил гармонист по звуку, а клоун бросил еще монетку. — А вот так звенят двадцать сантимов.
Я заглянул в шляпу: ни одной монетки по двадцать сантимов там не было.
— На, — сказал я гармонисту, — нюхни московского воздуха для обострения слуха.
— Давай, у тебя в баллоне по крайней мере нет смога.
— В Москве есть смог.
— Не знаю, я его не чувствую.
Белый игрушечный поезд на мотороллерных колесиках вполз на холм: привез с Пляс Пигаль туристов. Машинист вдохнул моего воздуха и улыбнулся:
— Черт побери, дышу московским воздухом. Не хватает только водить Транссибирский экспресс... Он, кажется, какой-то крепкий, ваш воздух? Крепче вина.
— И дешевле... — веселый клошар подмигнул подбитым глазом.
— Что ты сказал?
— Я говорю, — клошар виновато хихикнул, — дешевле...
— Так ты стоишь здесь со мной, потому что я не беру денег? Кретин. Если бы московский воздух стоил дороже коньяка, я платил бы за право дышать им.
— Нет! -Да!
Я обиделся. Я повернулся и пошел по длинной лестнице к Рю Мюллер. Настал анисовый парижский аперитивный час. Я зашел в маленькое кафе, познакомился с девушкой Фабьен и ; спросил ее:
— Ты можешь чем-нибудь помочь мне?
— Я пущу тебя постоять за стойкой. Хочешь, ты предлагай посетителям воздух вместо вина, а я буду загонять к тебе типичных монмартрских художников.
Я водрузил баллон на барную стойку и предложил воздух вместо вина типичному монмартрскому художнику с черными бакенбардами.
— Мой нос не химлаборатория, — предупредил художник.
— Ты просто скажи, нравится воздух или нет.
— Сладковатый какой-то. Ты не травишь меня?
— Я дышу этим каждый день. Этот воздух у меня в крови.
— Ладно. Шутка. Ширак все равно травит нас больше. Неподалеку за столиком сидела пожилая дама в малиновой шляпе.
— Скажите, сильно изменилась Москва? — вдруг спросила дама по-русски.
— С какого времени?
— Я уехала в начале семидесятых.
— Вы не похожи на русскую. Хотите попробовать московский воздух?
— Я армянка. Конечно, хочу попробовать.
— Узнаете? — я нажал кнопку.
— Нет. Воздух в Москве раньше не был таким... вязким.
Два стареньких француза пили в углу вино. Дородная американская семья шумно ела стейки с картошкой. А Фабьен все загоняла ко мне веселых художников и туристов.
Свежий! Звонкий! Сладкий! Морозный! Надо же! Кажется, душноват? Странный привкус, наверное, от резиновой трубки. Ну-ка, ну-ка, не распробовал, подожди. Да в общем как у нас. Московский воздух? Правда?
Все честно вдыхали из моего баллона. Все были добры ко мне. Все очень старались меня не обидеть и даже выдумывали какие-то нестандартные слова, понимая, наверное, что эти слова мне потом надо вставлять в репортаж.
Но, Господи, что они понимали? Что понимали они все в московском воздухе? Что понимал в московском воздухе машинист игрушечного поезда, пьяный клошар, берлинский полицейский, берлинский же кондитер? Что понимали они, если даже... (здесь я посмотрел правде в глаза) даже тоненькая и прозрачная девочка Вероник не понимала в нем ничего.
Звонкий! Я согласен, звонкий. В этом воздухе до сих пор звенит, упав на брусчатку, выброшенный матросами из окна рояль Рахманинова. Сладкий? Сладкий, как примерзшая к зеленой шерстяной варежке память о леденце. Свежий? Да. Особенно по утрам, когда снег уже засыпал вчерашнюю кровь на асфальте. И морозный, конечно: воздух, который приносят с собой завалившиеся посреди ночи без звонка гости. Странный привкус... Да, странный, любимый до спазма аорты привкус.
Я поблагодарил Фабьен. Я вышел из бара. Я взял такси.
— Сен Женевьев Дюбуа, — сказал я водителю.
— Симитер? — уточнил водитель.
Да, симитер. Русское кладбище. Под тяжелыми плитами там лежат люди, писавшие в этом городе книги на моем языке. Бунин, Мережковский, Зайцев, Шмелев, Газданов, Галич... Виктор Некрасов, Андрей Тарковский... Целая поляна отдана там под последний бивуак добровольцев генерала Дроздова. Эти люди, наверное, дорого дали бы за возможность вдохнуть еще раз московский воздух. А может быть, сочли бы меня шутом гороховым и отхлестали бы по щекам.
Я сел на скамеечку, открыл вентиль, и московский воздух с шипением и криком стал вырываться наружу. Мне было немного даже стыдно, как будто я святотатствовал. И все же я сидел рядом с шипящим баллоном, потому что воздух впитается в листья, листья передадут его корням, а корни — им, так и не вернувшимся в Москву людям.
Постепенно шипение стало тоненьким свистом, московский воздух в баллоне моем иссяк, давление сравнялось с европейским, я перестал быть Ветром с Востока, превратился в простого Валерия Панюшкина и ничего уже не хотел знать, кроме дождя.
Снова наступила ночь. Я взвалил пустой желтый баллон на плечо и отправился на экскурсию. Светящаяся паутина Эйфелевой башни, построенной, когда прогресс еще мог собой гордиться, неуверенно позвала меня вверх. Но я отказался: куда мне с баллоном...
— Что это у вас? — коснулся моего плеча полицейский, приняв мою ношу за террористическую бомбу.
— Да так, ничего. Просто пустой баллон от акваланга.
А потом я сел в самолет и вернулся домой. При заходе на посадку в Москве самолет начал нырять, и какой-то знаток авиационной премудрости сказал:
— Встречный ветер.
— Да, — улыбнулся я, — это ветер. Он встречает меня.
ВАЛЕРИЙ ПАНЮШКИН
Журнал «Столица», номер 1 за 1997 год
рейтинг: 
  • Нравится
  • 5
Номер Столицы: 1997-01
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?