•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Это наша с тобой порнография

Каждый москвич хотя бы раз в жизни смотрел порнографическое кино. А некоторые делают это регулярно. За просмотром незатейливых, но увлекательных лент американского или немецкого производства горожанин отдыхает душой и напрягается телом. Москвич вспоминает, что есть на свете простые человеческие радости: вкусный обед, сигарета перед сном, приличный сексуальный партнер, наконец.
Но то — продукция зарубежных кинематографистов. Иное дело — родное, отечественное порно, которым в последнее время активно увлеклись наши собственные специалисты.
О, наши картины не будоражат физиологию! Это было бы слишком примитивно. Нет, они заставляют зрителя задуматься о судьбах Родины, ощутить сопричастность и сострадание. Они пробуждают совесть, напоминают о неплатежах на оборонных заводах и количестве матерей-одиночек на единицу жилплощади. Наши порноартисты демонстрируют подлинные образцы мужества и самопожертвования, исторически присущие всему великому многострадальному народу. Им трудно, здоровье их подорвано, а психика расшатана, личная жизнь не удалась. И всетаки эти граждане приходят на съемочную площадку и тяжело, с надрывом любят друг друга.
Смотрите русское порно, москвичи! Его снимают для вас люди разных профессий, бесконечно далекие от искусства кино. Они не жаждут обогащения.
Они — революционеры и подвижники.
Я отвечаю за свои слова, потому что знаю одного такого. Зовут его Валера Петров. Он — дальний знакомый моего близкого приятеля.


Ледокол революции Надо вам сказать, еще 15 лет назад Валера и не думал, что будет снимать кино. Он учился в десятом классе обычной калининградской школы, любил девушку и пытался добиться взаимности. Но все никак не решался пригласить ее в гости по случаю отъезда родителей на дачу. В итоге девушка вышла замуж за какого-то пэтэушника, а Валера поступил в погранучилище, получил лейтенанта и поехал охранять рубежи Родины в Нахичевань. Он ужасно страдал и хотел геройски погибнуть, чтобы проклятая девушка пожалела о содеянном.
Но в Нахичевани было неспокойно. Когда Валера понял, что здесь действительно могут убить, ему стало жалко себя и очень страшно.
Он уволился из армии и приехал в Москву. Теперь он больше не хотел геройски погибнуть, а мечтал раскрепостить русский народ. Он вдруг решил стать эротическим кинематографистом, потому что ясно осознал, что в России происходит революция духа, ломка уклада, меняется психологический тип русского человека. И он, Валера Петров, находится как раз на гребне этого перелома.
— Я ледокол, — говорил мне Валера. — Я колю тупую зажатость людей, дурацкие условности. Так Петр Первый когда-то убивал пердячую боярскую Русь декольтированными платьями. Это тоже была сексуальная революция. И тогдашние ортодоксы так же ненавидели Петра, как сейчас ненавидят меня и мне подобных.
Он говорил все это горячим шепотом. Глаза его горели. Он был прекрасен... Она его за муки полюбила... Но я, пленница дурацких условностей, вдруг вспомнила, что пришла к Валере по работе. И поэтому сделала равнодушное лицо, перевернула страницу блокнота и сказала официальным голосом: — Валера, расскажи, если можно, о твоих первых шагах на кинематографическом поприще.
Валера тогда успокоился, аккуратно сложил руки на коленях и рассказал, как приехал в Москву, снял квартиру, принялся читать газеты частных объявлений, звонить по этим объявлениям, составлять списки спроса и предложения, предлагать посреднические услуги.
Он знакомил друг с другом семейные пары без комплексов, подыскивал партнеров садомазохистам, возил девочек на мальчишники к скучающим бизнесменам. За небольшое вознаграждение Валера помогал бедолагам с непростой ориентацией найти друг друга. За дополнительные деньги разрешал провести вечер у себя на квартире. Иногда уходил, иногда присутствовал, иногда принимал участие. Предлагал заснять дружескую встречу на видео, уговаривал, убеждал, что нет в этом ничего зазорного, что кассета останется исключительно для домашнего просмотра. Завлекал девушек, обещая главную роль в фильме. Девушки за это любили Валеру. А скучающие бизнесмены платили ему наличными и просили в другой раз устроить для них какое-нибудь этакое шоу.
Страсти на заказ Сейчас ему тридцать три, и он ужасно гордится, что выглядит на тридцать. У него две любовницы, которые почти как жены. Они любят Валеру и друг друга и скоро собираются поселиться все вместе. У него есть картотека на полторы сотни артистов оригинального жанра в пухлой записной книжке: номера телефонов, пол, возраст, объемы, ориентация. Он создает элитарные фильмы для частных коллекций. Тираж — три-пять экземпляров. Клиенты — банкиры, владельцы ресторанов, бизнесмены, семейные пары. Работа по индивидуальным заказам.
Происходит это приблизительно так. Валере звонит какой-нибудь знакомый знакомого и говорит: — Мне вас очень рекомендовали. Мне нужен фильм, которого нет больше ни у кого, специально для меня снятый. Чтобы непременно были две блондинки с шестым номером бюста, мальчик-армянин, служанка в фартучке и такой человек, который только смотрит. Да, и еще чуть не забыл: у этого человека непременно должны быть зеленые носочки, для меня это важно. На расходы — тысяча долларов. Когда будет готово — еще 500. И чтобы полная конфиденциальность.
Валера обещает конфиденциальность и где-то за день пишет сценарий («Она ест клубнику со сливками... Потом приходит он... В этот момент в комнату заглядывает горничная... Все торопливо освобождаются от одежд... Любовная сцена под обеденным столом...»). Согласовывает его с клиентом и, получив на расходы, снимает гостиничный номер, сауну или дачу. Один раз ему даже удалось поработать на «Мосфильме». Просто заплатил 300 долларов сторожу и две ночи подряд снимал среди декораций к «Королеве Марго». А костюмированный фильм «Графиня» Валера создал на загородной вилле знакомого бизнесмена-вуайериста.
Спецоборудование (наручники, кожаные бюстгальтеры и прочие необходимые в работе мелочи) он покупает в секс-шопе на Кузнецком. Если по сценарию вдруг требуются старинные платья и шпаги, Валера берет их на прокат в «одном театре».
Запасшись костюмами и реквизитом, он погружается в пучину творчества и за два-три дня снимает несколько десятков кассет, из которых потом монтирует одну-две. После каждого эпизода аккуратно наводит затемнение. Плакатным пером пишет на картонке титры. В общем, работает вполне добросовестно.
Но вот фильм готов и продан. Валера расплачивается с артистами, отдает им по 50-100 долларов за съемочный день. Самому ему в лучшем случае остается долларов 300.
— Ты же понимаешь, — вздыхает он, — серьезные заказы бывают редко. Ну, не чаще трех раз в год. А так люди хотят получить хорошее кино за копейки. Типа «ты нам сделай что-нибудь свеженькое, а мы тебе сто баксов кинем». Так что приходится снимать дома, черт знает как. Хорошо еще, костюмы от дорогих фильмов остаются. Есть во что артистов одеть.
Дома, нет слов, снимать хуже, чем в сауне или на «Мосфильме».
Потому как живет Валера в маленькой съемной квартирке на «Филевском парке». Там течет потолок, гуляют тараканы и стоит в углу платяной двустворчатый шкаф «Прилучина». Там страшная чугунная ванна и затрепанная книжка «Райский сад» Хемингуэя в совмещенном санузле. Все так по-нашему, что я до сих пор не понимаю, как в этом месте можно снимать фильмы о радостях человеческого общения.
— Слушай, — осторожно, чтобы не обидеть тонко чувствующего человека, говорю я, — а что клиенты? Неужели им нравится, что все происходит на продавленном диване с ободранными подлокотниками? — Ну, я вообще-то стараюсь, чтобы подлокотников в кадре не было, — терпеливо объясняет Валера. — А потом обстановка ведь не главное. Главное, чтобы все было искренне, с чувством. Этим русская эротика от западной и отличается. Там профессионалы, для них это все не удовольствие, а рутинная работа за деньги. А у меня люди все делают по-честному, от души. Если денег нет, они и бесплатно сняться могут.
Нет, где-то я это уже слышала... Помните? «Представьте, насколько лучше бы играла Ермолова вечером, если бы днем отстояла смену у станка... Не за горами уже то время, когда наши народные театры вытеснят, наконец, профессиональные». Так думала я про себя, а Валера тем временем увлеченно развивал свои взгляды на искусство: — Главное не деньги, не обстановка, даже не внешность. Главное — чувства. А внешность можно и подкорректировать. У меня, скажем, снимается совершенно гениальная девушка. Страстная, остроумная — загляденье. Так вот: у нее жуткие зубы. Черные, испорченные. Ну и что? Я ее сначала просил в кадре не улыбаться и рта не раскрывать. Но тогда она начинает себя контролировать, хуже работает. И мы стали просто все эти дыры и черноту залеплять жвачкой. Самым обыкновенным диролом... Да ты сама приезжай, посмотри, как это происходит. Я на той неделе буду снимать.
Любить по-русски Я, разумеется, не отказалась, приехала. Артисты уже собрались в квартире-студии. На кухне среди немытой посуды внимательно изучал «МК» представительный лысеющий мужчина в деловом костюме.
Валера шепнул, что это начальник кредитного отдела в крупном банке. Нашел он его полтора года назад по объявлению в газете «Красная шапочка». Банкир мечтал оказаться под каблуком строгой госпожи...
— Это моя знакомая, по делу, — представил меня Валера двум сидящим на диване девушкам.
Те молча кивнули. Девушек звали Лена и Леля. Леля была молодая, лет двадцати, блондинка фотомодельных стандартов, одетая лишь в узенькие черные очки. Она курила и смотрела влюбленными глазами на Лену, которая за тридцать лет жизни приобрела темные круги под глазами, несколько лишних килограммов и шрам от аппендицита.
«Не помешал бы солярий», — подумала я. Но это были чисто женские придирки. Если ведь подходить объективно, Лена была хороша.
Длинные ноги, толстая русая коса до пояса. В сущности, лишние килограммы только подчеркивали ее русский стиль. И, чего греха таить, здорово шел ей и кожаный бюстгальтер на молниях, и широкий проклепанный ремень...
Девушки докурили, Валера взял камеру и объявил: — Так, работаем на столе. Без сценария, нарезкой эпизодов.
И, смахнув с колченого журнального столика хлебные крошки и пепел, усадил на него Лелю.
Через минуту юная Леля уже тонула в океане страсти. Взрослая Лена сосредоточенно работала над Лелиным счастьем. Валера вертелся над ними с бытовой камерой «Сони». Он двигал настольную лампу, исполнявшую роль софита, менял ракурсы, делал наезды, играл трансфокатором.
— Они тебе нравятся? — спросила я у Валеры, когда он, запыхавшись, отснял последний крупный план и объявил перерыв.
— Я сейчас ничего не чувствую, — отвечал мне вдохновенный гений. — Я работаю. Чувствовать должны они. Не играть, а именно чувствовать. Настоящую жизнь, настоящую страсть невозможно придумать и сыграть. Вот ты посмотри: Ленку первый муж бросил. Второй тоже бросил, только сначала допился до белой горячки. Она от мужиков натерпелась. А теперь погляди, как она здесь за все это оттягивается...
Лена действительно оттягивалась. Она стояла посреди комнаты, вскинув свою красивую голову и манерно отставив ножку. Перед ней на коленях ползал начальник кредитного отдела одного московского банка в носках и собачьем наморднике. Без костюма он выглядел пожилым и неприятным. Он пытался целовать Лене ноги. Она брезгливо пинала его острой туфлей.
А потом случилась драка. Это ведь только у немки Терезы Орловски пышные блондинки кокетливо шлепают своих пупсиков изящным ремешком. А русская госпожа Лена вела себя с почтенным банковским служащим так, будто перед ней был нетрезвый и постылый супруг. Она охаживала его выбивалкой для ковров и страшно кричала: «Ну что, нравится тебе?! Нравится?!» А потом Лена, уже заметно уставшая, вдруг совсем по-домашнему размахнулась и хорошенько дала ему под дых. Начальник кредитного отдела сладострастно зажмурился, а Лена круто развернулась и вышла из комнаты.
Я даже испугалась. Неужели прямо вот так, драматично и буднично, рождается отечественное искусство? А где хэппи-энд? Отчего наша строгая хозяйка не хочет хотя бы напоследок приласкать своего слугу, как делают это все строгие хозяйки во всем мире? Я задумалась. В задумчивости я рассеянно наблюдала, как девушки катаются верхом на банкире по захламленной квартире. Я пила кофе, ходила на балкон и с напряжением ждала финала.
Изнанка искусства Наконец съемочный день завершился. Банкир тихо прошаркал в страшную Балерину ванную, умылся, оделся и ушел, вежливо сказав всем «до свидания». Торопливо собралась и уехала Леля.
— У нее мать строгая. Пришла поздно — скандал, — объясняла мне Лена, потягивая пиво.
Мы сидели на ободранном диване. Солнце клонилось к закату. На столике, где еще недавно кипели страсти, теперь мирно стояли шесть бутылок «Балтики» и пепельница. Лена уже переоделась в простенькое платье с лужниковского рынка и стала похожа на обычную женщину. С такими знакомятся в метро, а потом женятся, не подозревая об их артистическом прошлом.
— Лен, а тебе Валера сегодня заплатит? — спросила я.
— Вряд ли, — отвечала Лена. — Да мне и не до зарезу.
Из дальнейшей доверительной беседы с артисткой я выяснила, что ушедший банкир и так человек не бедный. А что касается Лели, то она работает у Валеры уже полгода и денег ни разу еще не получила. Валера нашел ее по объявлению: «Привлекательная студентка предлагает свои услуги в качестве фотомодели» — и долго держал на примете. Исключительно за внешность, поскольку по природе своей новая сотрудница не испытывала желания работать с артистами мужского пола. Но потом (о счастье!) Леля познакомилась с Леной, и теперь каждая новая съемка для нее — это просто праздник какой-то.
А Лена — дипломированный инженер-автомеханик. Много лет назад приехала в Москву поступать в институт. Поступила. Закончила.
Теперь живет в институтской общаге на птичьих правах. На малую родину не собирается. По специальности не работает. Занимается, конечно, проституцией на выезд, потому что любит и умеет. Близких друзей для нее подбирает в основном Валера. А Лена за это у него снимается. Очень удобно и взаимовыгодно.
Петров и Пазолини Потом уехала и Лена, я осталась наедине с Валерой и его проблемами. Проблемы у него страшные. Безденежье. В год кино приносит всего-то полторы-две тысячи долларов. Если бы не вывозил Валера своих девушек на частные вечеринки, если бы не устраивал для скучающих бизнесменов шоу в евросаунах и на дачах, давно бы уж по миру пошел.
— Слушай, — я попыталась утешить его, — а может, снимать кино большим тиражом, а потом по киоскам толкать? Не хочешь сам возиться — продай оригинал пиратам, и вся любовь.
Но нет пророка в своем отечестве. Оказывается, пираты не торопятся покупать мастер-кассеты с любовью по-русски. Не продаются они. Потому что еженедельно в Москве всплывают 20-30 свежих западных лент. И наши им не конкуренты. То, что всплывает на Горбушке (8-10 наименований в год), появляется случайно и неизвестно откуда. Вот, скажем, всплыла там два года назад Балерина «Графиня», до сих пор продается. А он ее никому не отдавал. Может, кто из артистов постарался, хотя вряд ли он на этом много заработал. Не пользуется наше новое кино спросом у потребителя, хоть ты тресни.
Это кино так непопулярно, что им даже власти не интересуются.
Когда я принималась за эту заметку, попыталась выяснить, кто привлекает к ответственности за производство и распространение порнопродукции по 242-й статье УК РФ. Никто, господа. Нет уголовных дел, нет статистики. ГУВД сообщает, что с порнофильмами сражается отдел профилактики МУРа. В МУРе говорят, что борются в основном с проституцией. А кассеты сомнительного содержания находятся в ведении управления по экономическим преступлениям. В УЭП, соответственно, информируют, что их дело не по 242й граждан привлекать, а стоять на страже авторских прав. Конечно, нелицензированные кассеты во время рейдов изымаются, но порнографических из них — единицы. Сколько именно? Да Бог весть.
А русского порно и вовсе не существует. Так, ерунда, мелочевка, кустарщина.
— Мне вообще смешно слушать, когда кто-то там вещает, будто в нашем порнобизнесе миллионы крутятся, — горько усмехается Валера. — Какие, к черту, миллионы? Все на энтузиастах держится. Вот у меня есть знакомый, оператор из Останкино. Так он в свободное время у себя на дому бесплатно снимает всех желающих. В основном супружеские пары. Единственную копию себе оставляет, оригинал — артистам. Ночей не спит, монтирует, классическую музыку накладывает. В общем, делает красивый фильм. Фантастический человек, абсолютно бескорыстный. Подвижник, можно сказать...
Он говорит об этом так уверенно, так проникновенно, что я верю ему. И мне становится жалко останкинского пустынника. Нет, вы только подумайте. Человек на свои деньги делает искусство. Это же просто миссионерство какое-то. А благодарность где?! И вот ведь что еще плохо. Наше кино и на Западе никому не нужно. Связывался Валера со студиями «Макс-видео» и «Тереза Орловски», кассеты им послал, бизнес-планы. И что же? Ничего. Только вежливые отписки: «Спасибо за проявленный интерес, но вы не профессионалы». Правда, Валера не теряет надежды убедить западных коллег в жизнеспособности русского кинематографа. Теперь он решил так: если нельзя поставлять им фильмы, то нужно везти живых артистов. Он уверен, что когда ожиревшие европейцы воочию узрят пожар русской страсти, то не смогут устоять и сразу предложат контракт. Где-нибудь в октябре-ноябре Валера планирует скопить денег и отвезти на смотрины в Германию труппу из десяти человек.
— Если дело пойдет, — грезит он, — заработаю, заведу приличную студию и сниму настоящее серьезное кино. Порнографическое.
Если ведь философски подойти, то вся наша жизнь — сплошная порнография. Я бы еще элементы героического боевика туда добавил, но нельзя: тогда получится уже смешение жанров, эклектика. А я хочу, чтобы был как «Декамерон» Пазолини, только наш, русский.
Мораль Дома я долго мучилась бессонницей. Было три часа ночи, а я все лежала перед телевизором и смотрела Балерину «Графиню». Колонны, зеркала, бархатные портьеры. Девушки и юноши ходили по дворцу в туалетах а ля XVIII век. Но, Боже мой, и в этом дворце они не могли забыть о том, что жизнь сложна и драматична, что муж ушел и зарплаты не будет. Они любили друг друга навзрыд, отчаянно, на грани истерики.
В голову мне лезли мысли о вечной разлуке, непреодолимых обстоятельствах и ужасной маме в кожаном бюстгальтере и с выбивалкой для ковров. Выходило, что наше порнографическое кино — это не коммерческое предприятие, а кузница духа. Не в силах додумать эту мысль до конца, я сменила кассету.
С экрана раздалось воркование: «Дас ист фантастиш, йа, йа, ах, майн либен». Ах, мой милый Августин! Меркантильные немецкие женщины совершали коммерчески выгодный половой акт с алчными и здоровыми немецкими мужчинами. Они ни о чем не думали. Не мучились страстями. Получали удовольствие.
И вот что я вам скажу: это было неприятно и прямолинейно. Это была настоящая глупая западная порнография. Чуждая русскому сердцу. То есть в качестве отдыха, досуга, она, может быть, и не так плоха. Но нужен ли нам этот отдых, нужен ли нам такой досуг? Я снова поставила Балерину «Графиню». В страдающих лицах артистов родного порнокино, в их мучительных позах я наконец ясно прочла главный вопрос, так загадочно вознесший русскую порнографию к высотам искусства. Сливаясь в объятиях, актеры как будто говорили: а что если завтра война? Что, если мы занимаемся этим в последний раз? Что, если завтра уже не будет Государственной думы? И 'как будто сами себе отвечали: мы должны, должны делать это. Нам тяжело, неприятно, но есть великое слово «надо», а «зачем» — это неважно. Это не великое слово.
И тогда я подумала: мой народ привык страдать. И в этом его страшная, нечеловеческая сила. Ему не нужно досуга и отдыха, страдание и чувство долга — вот его стезя. И пока у моего народа такая порнография, его нельзя победить. Никогда.
ЕКАТЕРИНА КОСТИКОВА
Журнал СТОЛИЦА номер 14 за 1997 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 1
Номер Столицы: 1997-14
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?