•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Зоологический музей!

Тот восхитительный факт, что в Москве живет Катя Метелица, которая любит Зоологический музей, вряд ли известен 12 миллионам горожан. На то, чтобы познакомить Катю со всеми этими 12 миллионами, ушли бы долгие беспросветные годы, тем более что многих пришлось бы уговаривать, а ко многим и сама Метелица не стала бы даже и подходить.С другой ОПОрОНЫ, заставить все 12 миллионов посетить Зоологический музей вообще невозможно. Так что, может быть, совсем неплохо, что Метелица незаметно живет среди людей и пишет свои заметки. По крайней мере благодаря ей мы теперь наконец узнаем, почему Зоологический музей — одно из самых романтических и прекрасных мест на Земле, где бывали Штирлиц и профессор Абрикосов, поэт Мандельштам и носорог Семирамида. Мы узнаем все это без лишних, кстати, хлопот и покупки билетов. Узнаем и тоже, наверное, полюбим.
Жаба обыкновенная
Правду сказать, я не сильна в зоологии.
То есть я проходила эту прекрасную науку в школе и позже пополняла свои знания прилежным чтением Пелевина и Метерлинка. Но все же недалеко продвинулась с тех времен, когда крошила бабочкам-шоколадницам дареную плитку «Аленки» и писала в годовой контрольной, что у жука-плавунца глаза являются органом осязания. Я, кстати, страшно порадовала этим доброго учителя по прозвищу Беге, или Бегги (от гиппопотамуса).
Но, будучи невеждой в зоологии, я нежно люблю Зоологический музей.
Правильно определил мой характер по образцу почерка графолог Грифон: логос для меня важнее эроса и важнее вообще всего. Я полюбила зоологию за логос — за имена и названия. Жаба обыкновенная на латыни зовется Bufo Bufo Bufo. Трижды, не скупясь. Разглядывая этикетки в витринах Зоологического, я обнаружила, что яйцо по-гречески будет ооп, а наука, изучающая различные яйца, — оология.


О, ооп! О, Зоо! Но главное, за что я люблю Зоологический музей, связано с зарождением жизни.
Ангел мой Как утверждают ученые, земная жизнь зародилась в воде. Моя же персональная жизнь, как я представляю, зародилась на суше. А именно — в центре Москвы. А именно — в Зоологическом музее МГУ: дом 6 по улице Герцена (в то время) или же по Большой Никитской (гораздо раньше и сейчас).
То есть там происходило не буквально зарождение, но важнейшие прелиминарии. В смысле ухаживания.
В Большой зоологической аудитории мой будущий папа ухаживал за моей будущей мамой. Он ухаживал за ней, впрочем, и в Ленинской аудитории, и в Коммунистической, и в 233-й. И, конечно, на легендарном психодроме, как тогда называли тусовочный скверик перед журфаком, где они, собственно, и учились. Но мне как-то приятнее думать, что главные ухаживания происходили в Большой зоологической. В окружении крошечных ярких колибри и громадных тропических бабочек. Райский сад, потерянный рай. Немного пошло, но сказочно.
Если продолжить лирическую тему (а продолжить хочется), то есть пометка — 1931. Зоологический музей — под стихотворением Мандельштама, самом его попсовом, но и самом неотразимом. Про то, как «греки сбондили Елену по волнам, ну а мне соленой пеной по губам... Ангел Мэри, пей коктейли, дуй вино... Все лишь бредни, шерри-бренди, ангел мой...» Наверное, было холодно и одиноко. Дождь. Он купил билет, зашел в музей и записал стихотворение. Где? На подоконнике? На банкетке? Напротив тигра? Напротив черепах в формалине?..
Шерри-бренди — Отчего же непременно на подоконнике? Нет, я думаю, он не покупал никакого билета, да и музей тогда не был публичным, — возражает мне Евгения Борисовна Родендорф, нынешний главный хранитель Зоологического. — Я знаю, что у Мандельштама были здесь, в Зоологическом, друзья. Борис Сергеевич Кузин, например. Моя мама, Ольга Александровна Чернова, рассказывала, что Кузин зазывал ее несколько раз: «Приходи обязательно к нам в комнату чай пить, знаменитый поэт Мандельштам зашел, познакомишься». А она так и не познакомилась, потому что была очень серьезной ученой молодой дамой и считала, что пить чай в рабочее время нехорошо.
Вы, — советует мне главный хранитель, — посмотрите воспоминания Надежды Яковлевны Мандельштам.
Я посмотрела, нашла: они тогда вместе зашли в Зоологический, действительно, к Кузину, и пили не чай — кислое кавказское вино, а он расхаживал по комнате и бормотал эти строчки о потерянной любви — не к ней, к другой. А вообще, было весело, толпа приятелей — биологов и не биологов...
Божьи коровки и белые одежды Евгения Борисовна Родендорф похожа на актрису, которая играла изобретательницу пенициллина в советском старом фильме. В ней есть эта чистота стиля. Совершенно дореволюционная, точнее, довоенная прическа. Такая же речь.
— А ваша жизнь, Евгения Борисовна, зародилась здесь, в Зоологическом? — В общем, да, — говорит главный хранитель. — Мой отец, Борис Борисович Родендорф, здесь с четырнадцати лет работал. Его взяли таксидермистом, на самую черную вспомогательную работу, в подвале готовить препараты. Потом уже он стал довольно известным ученым-энтомологом. Специализировался на изучении мясных мух.
Такая актуальная была тема. А мама — на водяных насекомых. Знаете, — неожиданно предлагает Евгения Борисовна, — вы можете написать о нашем музее и в политическом аспекте. В дом моих родителей был вхож... вот, я вам покажу фотографию.
Она достает каталожный ящик с надписью «Директора музея» и показывает мне портрет красавца-мужчины с кокетливым поворотом головы в полупрофиль. Николай Николаевич Филиппов, директорствовал с 39-го по 41-й.
— Он был энтомологом-любителем, собирал коллекции жуков по всему миру, но особенно интересовался божьими коровками. Обаятельные такие хищницы, не то что мясные мухи. По-английски их зовут lady birds. Божьи коровки были его настоящей страстью. Собрать коллекцию не так уж сложно — поймать жучка, посадить в пробирку и подписать: Канберра, допустим, аэропорт, дата... Сборы свои он подписывал псевдонимом Женжурист.
— Такое насекомое? — Нет, это на самом деле фамилия его первой жены, певицы. Филиппов в 20-е годы был дипломатом, а позже — заместителем Ульриха. Занимал разные посты, как тогда говорили, в органах. Уж как получилось, что его поставили директором Зоологического, не знаю, проштрафился, может быть, у себя... Когда вышел указ об отмене смертной казни — был такой период, — он пришел к моей матери, протягивал ей свои руки и говорил: сколько крови на этих руках! Сколько смертных приговоров! Радовался, что больше как бы крови не будет. Я помню его руки, наманикюренные, со сверкающими такими ногтями, в форме лопаток.
Потом ближе к старости Филиппов кафедрой заведовал. Бросил свою женупевицу и женился на студентке, которая под его руководством занималась божьими коровками. Вот так.
Странного директора Филиппова в Зоологическом вспоминают без зла. Считается, что именно он, возможно, спас от репрессий многих энтомологов. Евгения Родендорф предполагает, что он и за нее заступался, когда она, студентка, полюбила студента-чеха, иностранца. Им в конце концов разрешили пожениться и с биофака не исключили.
— А до этого требовали, чтобы мы наедине вообще не виделись и в кино ходили в сопровождении члена комитета комсомола, была у нас такая Колесникова. Вот так, втроем. Это было начало пятидесятых, мрачное время в биологии. Борьба с вейсманизмом-морганизмом. Лысенко читал у нас лекцию, я слушала и щипала себя: сплю я, что ли? Он говорил, что если любая птица будет питаться мохнатыми гусеницами (кукушки питаются мохнатыми гусеницами), то она снесет кукушачье яйцо. Еще говорил, что овсюг, сорняк, может переродиться в овес. Если на него как-то там воздействовать, я не помню как имен) но, да и неважно, это бред. Лысенко коров в своем опытном хозяйстве сливочным маслом кормил — чтобы повысилась жирность молока. В Большой зоологической аудитории было собрание, на котором требовали, чтобы все вейсманисты-морганисты отреклись от веры в существование генов и хромосом. Но мало кто смог.
Академик Шмальгаузен потом лаборантом работал...
Пей коктейли, ангел Мэри, дуй вино.
Что еще знаменательного происходило на Большой Никитской, 6? Да много всего. Штирлиц, он же полковник Исаев, назначал встречи своим агентам. Имел такое обыкновение. То есть как бы в Берлинском музее природоведения — но снимали-то кино здесь, в Зоологическом: знакомый слон, знакомая лестница. По ней спускались тихие благовоспитанные школьники с блондинкойучительницей — человеком Мюллера. На стуле дремал служитель — тоже стукач. Штирлиц уже привык к нему, и он привык к Штирлицу... Странно, что не дремлет он на своем стуле до сих пор. Но нет — в роли служителя здесь девушка в курточке милитаристайл. Бойкие московские дети спрашивают у нее, где в Зоологическом находится зал монстров. Хотят видеть бэтманов, канализационных черепашек и человека-паука. Милые мои, жертвы коммерческой анимации.
Впрочем, не так уж они и неправы. Насчет монстров. Где как не в Зоологическом разводил монстров известный профессор Персиков. Гигантские амебы и свирепые лягушки-ниндзя. Красный луч, роковые яйца.
Прототипом Персикова считается работавший здесь профессор-паталогоанатом Алексей Иванович Абрикосов. Прославился тем, что анатомировал труп Ленина и извлек из черепной коробки мозг вождя (одно из полушарий в два раза меньше обыкновенного куриного яйца).
В Зоологическом помнят и еще одного профессора Абрикосова.
Тот был Георгий Георгиевич, или, как звали его студенты, Гор Горыч, славившийся в противоположность булгаковскому персонажу необыкновенной мягкостью и кротостью... Вот не думала, а приходится признать: люди для меня все-таки интереснее препарированных животных. Но это так, к слову.
Жаба особого типа
В своей любви к Зоологическому музею я не одинока. Это одно из самых посещаемых в Москве мест. В выходные народу здесь, по выражению моей няни, как в Китае. Все в восторге. Родители с детьми. Родители как дети. «Ой, посмотри, какой хорошенький львеночек! Ах, какие глазки! Ох, какая страшная ящерица! Й-ых, какой противный червяк!» Особым успехом пользуются композиции типа «семейство животных за завтраком» или «глухари во время спаривания». Мертвые, спокойные, искусно набитые животные покорно и неподвижно позволяют себя разглядывать. Чучело в витрине за стеклом, все данные на этикетке.
Почти как в зоопарке. Только что без имен, без кличек. Но на самом деле у многих чучел раньше были клички. И я их теперь знаю.
Я посвящена в некоторые трогательные подробности жизни экспонатов.
Черного носорога, вообще-то, звали Семирамидой.
Но в Московском зоопарке ее переименовали в Моньку, как попроще. Родилась Семирамида еще до отмены крепостного права, а пала (в архивной карточке так и написано — «пала») в конце 1887 года. И до того как превратилась в чучело, жила, судя по всему, в довольстве (очень широкая попа). Носорожицу привезли в Москву из Калькутты в дар Государю Императору, и тот еженедельно справлялся о ее здоровье. И, как полагают, подкидывал деньжат на корм.
Сосед Семирамиды-Моньки, бегемот, тоже проживал в Московском зоопарке и имел кличку Каспар. А девушку-орангутана звали Майей.
У жирафа имени нет, но известно, что его чучело (прекрасного качества) передано в дар музею от хедива египетского в 1872 году (в карточке жираф записан на старинный лад — «жирафа»).
Львица-мать на полвека моложе львенка.
Зубры гуляли по Беловежской пуще 150 лет назад, с тех пор их шерсть изрядно пожелтела из-за парадихлорбензола, которым посыпают экспонаты, чтобы отпугнуть моль.
Большинство сайгаков привезены из калмыцкой степи, а один подарен уральским атаманом Иваном Лупповичем Марковым.
Лося-самца подстрелили в Костромской губернии.
(«Одинокий лось очень силен и обладает совершенно непредсказуемым характером. Не случайно с одиноким лосем в печати часто сравнивают Ельцина», — слышу я голос экскурсовода. Теперь и школьники, и я имеем довольно отчетливое представление о характере одинокого лося.) Большие раковины интересны тем, что пережили пожар восемьсот двенадцатого года, их увозили из Москвы на подводах, а потом вернули обратно. Вместе с другими редкостями из коллекции Демидовых, которые, собственно, и являются основателями музея.
В том же зале, нижнем, где раковины, среди энтомологических коллекций можно поискать бабочек, открытых потомком Демидовых — Владимиром Набоковым. Это такое развлечение для любителей популярных литературных сюжетов.
А для детей у экскурсоводов припасена трогательная история индийской слонихи (чучело под лестницей, визави со скелетом мамонта). Ее звали Молли, и она погибла в возрасте сорока одного года из-за несчастных родов. Детям говорят, что слоненок выжил, хотя на самом деле точно об этом ничего не известно.
А вот и Pipa Americana, американская пипа — удивительно нежная мама, жаба, но жаба особого типа! Носит своих лягушаток в специальных углублениях на собственной спине. В 1918 году от бескормицы пал великолепный экземпляр Pipa Americana, самец. Профессор Персиков едва не сошел с ума от горя... Не тот ли самый покойный экземпляр плавает нынче в стеклянной колбе? Ох, не знаю. Правду сказать, я не сильна в зоологии.
КАТЯ МЕТЕЛИЦА
Журнал Столица номер 15 за 1997 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 5
Номер Столицы: 1997-15
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?