•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Кровь

Москве не хватает крови. Обычной человеческой крови. Донорской. В Детской клинической больнице № 9 кровь есть только для плановых операций, а для экстренных — нет. В Пироговке то же самое. В сердечно-сосудистой хирургии каждой второй московской больницы врачи тоже жалуются на нехватку крови. В Детской клинической № 20 говорят: «Очень вялая кровь. Нам дают очень вялую кровь. А у нас дети». Куда девалась кровь, без которой не может жить 12-миллионный город? Почему это вдруг она стала вялой? На станциях переливания крови — в Москве их около 20 — кровь пытаются покупать у населения города за деньги.
По цене 110 тысяч рублей за 400 граммов. Но ее все равно не хватает. На станциях говорят, что доноров стало критически мало. Почему? Куда делась кровь? Следующий! — Нет, откреплять я вас не могу. Будете сдавать у нас.
— Но, послушайте, мне там к дому ближе.
— Ну и что, у вас сейчас гемоглобин плохой, сначала надо посмотреть, что с гемоглобином, можете ли вы вообще сдавать, потом уже будем решать с откреплением...
Следующий! — Вчера выпивали, что ли? — Да нет.
— Ну как нет, вот цифру видите? Это печень дает эту цифру. Лучше честно говорите.
— Да я, ей Богу, не пил вчера! — У меня спорить времени нет. Приходите через две недели... Следующий! — Давно не работаете? — Три месяца.
— А почему? — Сокращение на заводе.
— Семья есть? — Есть. Жена и дочка.


— А как же кормите? — Да вот иногда по ночам на складе дежурю.
— Когда последний раз дежурили? — Сегодня ночью.
— Идите спать, завтра придете, сегодня не примем кровь.
— Но почему? — Потому что нельзя.
Давление плохое у вас...
Следующего позовите.
— Вам что, не сказали, что при близорукости нельзя быть донором? — Нет, не сказали.
— Ну вот, я вам говорю.
— Да у меня же не так много, четыре всего.
— Нельзя, нельзя, на сетчатку плохо подействует...
Следующий! Если к стеклу горящего фонарика прижать пальцы, то видно, какие они внутри красные. Еще можно сильно сжать запястье, подержать минуты две, а потом отпустить, и тогда почувствуешь, как что-то движется в онемевшей ладони. Это кровь.
Кровь — это живые деньги.
Внутри нас текут деньги, а мы жалуемся, что их неоткуда взять. На самом деле их всегда можно взять из вены.
Лучше всего это сделать на Городской станции переливания крови. Улица Поликарпова, дом 14.
В коридорах станции переливания крови часами сидят люди. Кабинеты врачей на втором этаже работают в режиме обычной поликлиники. Так же, как в поликлинике, на скамейках со странным советским именем «банкетка» уныло сидят граждане с газетами и гражданки с книгами. С 8.30 утра до 12 дня они ждут результатов анализов, осмотра врачей, справок. Многие из них уходят, так и не сдав кровь и не получив заветных денег.
Первое впечатление от разговоров врачей с потенциальными донорами: кровь городу не нужна, лучше отказать, дать донору отвод.
Почему? — Мы тут работаем, как на* Петровке, — говорит Алиса Петровна Бродская, немолодая, уютная и улыбчивая дама, заведующая донорским отделением станции. — Тысячу раз надо все проверить, перепроверить. Зато мы брака не даем и почти исключаем ошибки.
Мы же не только на город работаем, но и на область.
— А почему надо столько проверок? — Да потому что наши доноры правды не скажут. Ни про болезни, ни про самочувствие.
— Почему? — Им нужны деньги. Им всем нужны деньги.
Экспедиция На первом этаже станции большой зал с высокими окнами. Экспедиция. Отсюда кровь развозят по больницам. В зале стоят здоровенные холодильники, в которых хранят кровь и плазму. При мне открывают один холодильник, он почти пуст. Несколько пакетов с темной, непрозрачной кровью цвета вишневой мякоти. Замороженная плазма похожа на засахарившийся мед — светло-желтая, твердая и бесформенная. Как и кровь, плазму хранят в специальных пакетах с этикетками. Врачи называют эти пакеты мешками, их стараются не тратить зря, так как мешки — дефицит. Мешки с кровью и плазмой напоминают упаковки с замороженными мясом или рыбой в супермаркете. Шоферы с выразительным стуком складывают их в специальные коробки.
— Но мы же больше заказывали, у нас же внеплановая, экстренная операция, — нервничает шофер одной из больниц.
— А больше нету, понимаете, нету и все.
Женщина в белом халате поворачивает ко мне бледное злое лицо: — Вот так и работаем. Как Господь Бог.
Сами должны решать, кому дать больше, кому — меньше. Кому жить, а кому помирать.
Нету крови в этом городе.
— А почему вы предыдущему шоферу больше дали? — Да потому что он из роддома. Мы в первую голову даем роддомам, детским больницам и Склифу. Другим — что останется.
В регистратуре на втором этаже нервничает представительный господин в шелковой куртке: — Вы пометьте, ради Бога, что именно в эту больницу и для этого больного.
— Да не волнуйтесь, все у нас помечено.
— Нет, давайте лучше я позвоню в больницу, хотя бы номер справки назову.
Это безвозмездный донор, так называемый донор-родственник. У кого-то из его близких сегодня операция. Он очень боится, что сданная им кровь попадет не тому, кому предназначена. Он знает, что крови мало.
С безвозмездных доноров справок не требуют — считается, что человек, сдающий кровь для друга или родственника, не станет скрывать своих болезней. Но допрашивают с пристрастием и их тоже.
— Несколько лет назад, — говорит Алиса Петровна, — ошивался тут парень. Звали его Игорь. Он дежурил у больниц, отлавливал родственников, готовых заплатить больше, чем мы платим. Потом договаривался с каким-нибудь бомжом прямо на улице. Бомж шел к нам, сдавал как «безвозмездный», без справок, сразу с родственников деньги получал. Хорошо, что у нас в лаборатории подробнейший анализ делают. Потом мы этого Игоря отвадили. Я его недавно встретила, говорю: «Ты что тут делаешь? » Он мне: «Я просто зашел позвонить». Я его спрашиваю: «Ну и где же ты теперь?» А он улыбается нагло: «Я теперь у Онкологического центра работаю». Работает! Он работает! — Но разве это плохо, что люди за кровь больше денег получат? — Да не в этом дело, получат — и прекрасно. Но нам же здоровая кровь нужна, мы же все городские больницы снабжаем. Вы думаете, у нас охрана внизу просто так стоит? Знаете, сколько к нам бомжей, пьяных пытается прорваться? У нашего народа особенное сознание. Вот французы придумали ставить пункты приема крови на вокзалах. Мы тоже решили провести эксперимент. На несколько вокзалов нас просто не пустили. Наконец, на Казанском начальник оказался толковым человеком, очень нам помогал. Мы так ему благодарны были: столько крови собрали! Так потом мы почти всю эту вокзальную кровь забраковали, просто вылили в раковину. Ничего не использовали.
— Почему? — Сифилис. Очень много сифилиса.
Сифилис За последние четыре года число больных сифилисом в Москве увеличилось в 46 раз.
Это официальные данные. Каждый выявленный больной подписывает бумагу, запрещающую донорство на всю жизнь. Потому что даже после выздоровления, через несколько лет в крови человека могут найти вирус сифилиса. Многие выздоровевшие забывают о подписке, предусматривающей, кстати, уголовную ответственность. А многие надеются на авось, думают, что никто ничего не узнает.
Но на Городской станции переливания крови существует картотека. Она ведется с 1957 года. Все, кто когда-либо переболел сифилисом, попадают в эту картотеку. Случается, что в день на станцию приходят пятьшесть человек с сифилисом. Разной стадии.
Или вылечившиеся.
— Ко мне сегодня утром парень пришел, одет прилично, красавец, воспитанный. По картотеке посмотрела — в девяносто третьем году был сифилис. Я ему говорю: «Милый, ну что же ты делаешь? Ты же подписку давал».
А он мне говорит: «Алиса Петровна, я же не понял, что я подписываю, честное слово!» Что ж, я ему верю. Но ведь есть такие, кто от нас идет на другие станции, где проверка не такая строгая. Слава Богу, с тех станций нам звонят, просят по картотеке посмотреть. Да еще, наконец, с первого июня больницам запрещено покупать кровь, минуя нас. Вот сделают нам единую компьютерную сеть, столько проблем сразу с плеч долой! Заведующий лабораторией станции Анатолий Иванович Полунин, человек, похожий на мультипликационного ежика, первым делом мрачно сообщил мне: — Мы работаем не столько на доноров, сколько на сифилис. Стоило бы всех вообще москвичей через нашу лабораторию пропускать. Цифры жуткие. Вот в Америке недавно разрешили брать кровь через год после выздоровления. Венерологи многие считают, что трансфузионного сифилиса нет — при хранении в холодильнике вирус сифилиса перестает передаваться, теряет вирулентность.
Но вот вы своему родственнику согласитесь перелить кровь с сифилисом? — Нет.
— Вот и я нет. Значит, эту кровь надо отбраковывать.
— А СПИД? У вас были случаи сдачи крови ВИЧ-инфицированными? — Последний год ни разу. Год назад один случай был. Слава Богу, удалось наконец договориться с Центром СПИДа. У них же там секретность. Мы их просили-просили, дайте нам ваши списки, они ни в какую. Наконец, придумали — посылаем им свои списки доноров, они нам отмечают, есть там кто из их учета или нет.
В октябре прошлого года на станции переливания Гематологического центра сдала кровь женщина. В лаборатории отловили вирус СПИДа. Обратились в Центр СПИДа.
Там говорят: да, есть такая, она у нас уже год наблюдается. Женщину спрашивают: да как же вы могли? Она молчала-молчала, потом поглядела на врачей спокойно и ответила: мне нужны были деньги.
Самая опасная группа по СПИДу — наркоманы. А поскольку они в деньгах нуждаются чрезвычайно часто, то в службе крови их боятся как огня. У наркоманов кровь вообще не берут. Но это в тех случаях, когда сразу понятно, что он наркоман, — есть дорожка от инъекций на сгибе руки. Они, бывает, возмущаются, ругаются. Один даже недавно устроил скандал, к главврачу ходил, кричал, что у него следы от донорской сдачи крови.
Таким, как он, Алиса Петровна дает отвод как бы на две недели. Мол, приходите через две недели, когда следов не будет. Пока второй раз никто не приходил.
— А гомосексуалисты приходят к вам? Вы их считаете группой риска? — спрашиваю я у Алисы Петровны и Анатолия Ивановича.
— За последнее время около шестидесяти процентов заболевших или инфицированных в Москве получили вирус от женщин, — говорит Полунин.
— У нас недавно была история, — улыбается Алиса Петровна, — пришли два мальчика.
Милые, интеллигентные ребята, студенты МГУ, явно гомосексуальная пара. Один пришел кровь сдавать, другой очень заботливо его сопровождал. Анализ сдали, пошли к терапевту. Терапевт ко мне прибегает, нервничает: «Алиса Петровна, ну что делать, я не знаю! Ну не могу я их прямо вот в лоб спросить. И отвод им дать не могу. Но ведь группа риска считается!» Я ей сказала: кровь возьмем, отправим на переработку, в больницы отдавать не будем. А им ничего не говорите...
Но еще больше, чем сифилиса, и едва ли не больше, чем СПИДа, врачи-трансфузиологи (трансфузиологией называется область медицины, которую в быту именуют службой крови) боятся гепатита. Потому что 40 процентов заболевших гепатитом не выздоравливают. Их гепатит залечен, но не вылечен.
Сейчас очень много гепатита в армии. А воинские части традиционно являются активными и регулярными поставщиками крови. Многие переносят гепатит на ногах, даже не зная, что он у них был. Трансфузиологи называют это инвалидизацией населения: последствия гепатита — рак, циррозы и т. д.
— У нас нездоровое население. Ему нужна здоровая кровь. А где ее взять-то? Здоровые, молодые, хорошо питающиеся люди не сдают кровь.
— А кто сдает? — Бедные.
Бедные В регистратуре станции донорские журналы лежат везде: на полках, на столах, на окнах. Там, где ничего не лежит, висят плакаты — Алла Пугачева и Филипп Киркоров с надписью «Свадьба года». Алена Апина.
Жан-Клод Ван Дамм с сильно искаженной полиграфистами фигурой. Посеревший от времени вид Кремля. Серая, как Кремль, Лариса Удовиченко. Я сижу среди этой красоты и перебираю регистрационные журналы, глядя только в одну графу — место работы. «Временно не работает», «не работает», прочерк. Две трети доноров — безработные.
Кровь можно сдавать раз в два месяца — такова скорость восстановления эритроцитов. Сдав 400 граммов, вы получите в общей сложности около ПО тысяч. Это вместе с компенсацией за обед. Раньше были донорские столовые, но в них нещадно воровали.
Врачи добились, чтобы донорам выдавали деньги.
Выгоднее сдавать плазму. С помощью нового оборудования кровь расщепляют на эритроциты и плазму. Поскольку потребность в плазме значительно больше, то отделенные от нее эритроциты «возвращают» донору, проще говоря, переливают ему обратно. Плазму можно сдавать раз в две недели.
За 250 тысяч.
Плазма поступает не только в больницы, но и на переработку — прямо здесь, на станции, из нее получают около 20 ценнейших препаратов, в том числе амбулин, иммуноглобулины, тромбин. Станция переливания — это еще и завод, способный переработать до 50 тонн плазмы в год.
Но плазму берут не у всех. Для того чтобы сдавать плазму, нужно иметь в норме все показатели крови — донор должен быть абсолютно здоровым.
Сергею 36 лет. Костюм «адидас». Под мышкой бессмертное произведение Доценко.
На пакете нарисована девица с силиконовой грудью. Сергей сдает кровь, а плазму ему пока не разрешают сдавать. Он ходит на станцию переливания по очереди с женой. Полгода назад у них на заводе провели сокращение штатов. Жена пошла работать в детский сад, куда ходит дочка. Но детский сад закрыли.
Насовсем. Сергей сидит без работы. Им помогают родители, но денег, конечно, все равно не хватает. Сергей ждет, когда ему разрешат сдавать плазму.
У Ирины Николаевны нет передних зубов, а в графе «место работы» прочерк стоит уже три года. Но это не значит, что она все это время не работает. Как и многие «временно не работающие», Ирина Николаевна торговала на вещевом рынке. Год назад устроилась работать в палатку. Через три месяца хозяева палатки разорились. Теперь она ходит сюда. Поначалу у нее принимали плазму. Сейчас она сдает кровь.
Напротив нее, в углу, сидит человек в камуфляжных штанах и военных ботинках. Рожа — не приведи Господь! Под глазом фингал. Человек читает «СПИД-инфо». Страшный сон. Это Виталий, он водитель автобуса.
Попытка купить у него талончик на проезд обернулась бы для вас немедленной госпитализацией в кардиологическую больницу. А Виталию, между тем, осталось всего девять раз сдать кровь, чтобы получить звание Почетного донора, — он сегодня пришел на станцию в 31-й раз. И фингал у него, оттого что выдворял из автобуса пьяного молодчика. У Виталия мать-инвалид и двое детей-подростков. Жена умерла семь лет назад. В больнице ей занесли гепатит.
Андрею 27 лет. Красивый высокий парень. Его бы одеть прилично — хоть завтра в рекламе снимай. Он работал в депо обходчиком. Год назад у него родился сын. Через три месяца Андрея уволили за драку.
Он сдает плазму каждые две недели. Получается чуть больше 500 тысяч в месяц. На это и живут.
Елена Федоровна работает в регистратуре одной из московских поликлиник. Рост у нее около 150 сантиметров, а зарплата около 150 тысяч. Три года подряд она сдавала плазму, но денег все равно не хватало — у нее на иждивении родители-инвалиды. И тогда она устроилась в больницу при своей поликлинике ночной нянечкой. Это еще 110 тысяч. Через месяц у Елены Федоровны резко упал гемоглобин, началась вегето-сосудистая дистония, переутомление, проще говоря. У нее не то что плазму, кровь перестали брать. Елена Федоровна ушла из больницы, но плазму у нее пока не принимают.
При мне получает отвод Иван Михайлович сорока семи лет. Причина отвода — обилие татуировок. Значит, был в зоне. Да еще к тому же при татуировке могли занести чертте что. У него даже анализ брать не стали.
— Алиса Петровна, а как же молодежи-то сдавать, сейчас ведь татуировки в моде? — спрашиваю я.
— Это не татуировки, — с квалифицированностью журнала «ОМ» отвечает Алиса Петровна, — это тату. У тату совсем другая техника нанесения, в кровь ничего не попадает.
— А приходят молодые-то? — А как же. Студенты. Перед сессией, когда от стипендии уже ничего не осталось.
Особенно студенты-медики. Они, бывает, и безвозмездно дают. Правда, вот в прошлом году пришли шесть человек из медучилища.
Однокурсница у них заболела. Так у двоих из шести мы нашли сифилис, — безмятежным голосом говорит Алиса Петровна.
На станции есть выездной отдел. Его сотрудники берут кровь на предприятиях, в воинских частях. Несколько раз я задавала вопрос: «Почему вы не ездите в коммерческие организации, банки, частные фирмы? Там же, как правило, много молодых, здоровых, хорошо питающихся, благополучных людей». Мне неизменно отвечали: «С нами там даже разговаривать не хотят. За дачу крови по КЗОТу полагается отгул. Ни один банк своему сотруднику его не даст. А деньги наши для них — мелочь ».
— «Но ведь кто-то может и бесплатно дать кровь!» — «Кровь давать не хотят», — отвечают врачи. — «Ну а церковь, церковь-то вам помогает?» Пауза.
Пожатие плеч. Алиса Петровна опять улыбается: — Мы в Патриархию обращались еще лет пятнадцать назад, при советской власти. Нам оттуда ни ответа ни привета.
— Ну хорошо, но что же нужно, чтобы здоровые, сильные люди сдавали кровь в необходимых количествах? И тут Алиса Петровна начинает смеяться.
— Вы не поверите, Дуня. Я вам сейчас дам самый безумный и самый при этом точный ответ: нужна тоталитарная система.
Система Алиса Петровна при этом убежденная демократка. И голосует всегда за демократов.
За каких — это ее военная тайна. Догадались? Правильно. Но как убежденная демократка Алиса Петровна смотрит правде в глаза — число доноров резко упало в 1989 году. Не раньше и не позже. То есть именно тогда, когда всем стало очевидно, что советской власти нет и, скорее всего, уже не будет. Вот тогда кончилась и советская донорская принудиловка.
— Понимаете, — говорит Алиса Петровна, — советское безвозмездное донорство на самом деле не было безвозмездным. Отгулы, дни к отпуску, талоны в столовую, льготы — при общей бедности это было очень даже неплохо. А потом наступила свобода. Кто-то ушел в коммерцию, стал нормально зарабатывать, многим никакой отгул даром не нужен.
А у нас тут справки какие-то, анализы, отводы. Мы, например, тех, кто пробыл за границей больше двух месяцев, отводим от донорства на три года. Потому что боимся малярии, СПИДа. О нас люди вспоминают, только если кто-то из близких заболел. А так — никто не хочет.
А еще свобода принесла трансфузиологам возвышенную проблему прав человека.
Первыми о правах человека заговорили венерологи. Все КВД Москвы дружно взбунтовались: почему после сифилиса отвод от донорства на всю жизнь? Вы, коллеги, нарушаете права человека! Перенесшие сифилис — такие же полноценные граждане! Долго шла битва. Конец был положен в Минздраве, куда сотрудники Городской станции переливания крови сообщили свою точку зрения: у больных, получающих кровь при переливании в больницах, тоже есть права человека. Например, у них есть право не хотеть подвергаться даже минимальной опасности. Милостивый Минздрав встал на сторону трансфузиологов.
Потом о правах человека заговорили мои коллеги, журналисты. В связи с новыми бесцензурными возможностями писать о СПИДе, да еще после страшной истории инфицированных детей в Элисте, газеты трубили об опасности заражения при даче или переливании крови, о нарушении прав больных. Как вы понимаете, количество доноров от этого не увеличилось. Но дело в том, что на Городской станции переливания крови в Москве несколько десятилетий пользуются только одноразовыми инструментами. Ими пользовались и в 79-м году, когда московские трансфузиологи впервые услышали об этом заболевании. Им сообщили о нем ввиду грядущей Олимпиады.
Газеты о СПИДе тогда еще не писали, и количество доноров было вполне достаточным.
Потом о правах человека заговорили доноры, больные эпилепсией. Действительно, эпилепсия никак не сказывается на крови. Но на станции дают отвод всем, кто страдает теми или иными психическими расстройствами. Потому что это уже вредно для самих доноров — при сдаче крови такие заболевания могут обостряться. У эпилептиков припадки случались прямо на станции. От волнения.
Да, трансфузиологи сплошь и рядом нарушают права человека. Они нарушают права наркозависимьгх, переболевших сифилисом и гепатитом, гомосексуалистов, психически неуравновешенных и пьющих. Они боятся.
Боятся дурной крови, боятся безответственных доноров, боятся медицинской ошибки.
Они боятся риска и не пьют шампанского. Зато пьем мы.
Вот возьмем, к примеру, нас с вами — умеющих читать. Мы с вами милые интеллигентные люди, безусловные сторонники прогресса, поскольку без демократии и прогресса круг чтения для умеющих читать был бы несколько сужен. В то же время демократия и прогресс резко расширили наши, скажем так, увеселительные горизонты — разнообразие алкогольных напитков можно отнести к бессмертным завоеваниям демократии. Кроме того, уничтожение командно-административной системы повлекло за собой раздвижение географических и временных границ нашего пьянства.
Нам не нужно ехать в таксопарк или идти к знакомым. Пить можно везде и всегда. Что мы, собственно, и делаем. Это наше право, и мы не какие-нибудь там асоциальные, деклассированные элементы. Мы просто так отдыхаем. С другой стороны, мы, конечно, когда проснемся, — сознательные, продвинутые граждане. И поэтому мы вполне готовы в 8 часов 30 минут утра сдать кровь. Даже иногда безвозмездно. Мы готовы? Готовы.
Но у нас ничего не получится. Потому что для сдачи крови нужно хотя бы неделю не пить. А это, разумеется, выше наших читательских и писательских сил. Поэтому за нас, сознательных и в целом здоровых, кровь сдают другие. Например, врачи Городской станции переливания крови. Они все доноры. А мы — просто прогрессивная общественность.
Пропаганда — А как там у них, на Западе, с донорами? — спрашиваю я у Алисы Петровны.
— Ой, ну что вы, там с этим все в порядке.
Там родители еще с детства готовят человека к донорству. В школах колоссальная пропаганда. Если ребенок знает, что его родители сдают кровь, он к восемнадцати годам уже сознательный донор. Огромную роль играет церковь, общины. Они же все добропорядочные, верующие люди. Они привыкли и о своем здоровье заботиться, и о чужом.
Потом каждый ведь понимает, что кровь может понадобиться и ему самому, а для религиозного человека очень важно поступать так, как ты хочешь, чтобы поступали с тобой. В западных странах большинство доноров безвозмездные.
— А льготы там доноры получают? — Нет, конечно. Им льготы не нужны. Это же очень почетно — быть донором.
— А у нас сохранились льготы? — Льготы-то сохранились, но вот документы Почетных доноров мы сейчас не даем.
И непонятно, будем ли давать. Там какие-то неурядицы с новыми правилами, да и с самими льготами.
— А все-таки, есть у нас настоящие безвозмездные доноры? — Практически нет. Бывает, конечно, иногда, наплывами. Вот года три назад страшная авария случилась на Дмитровском шоссе. Вот тогда у нас очередь стояла.
— Родственники? — Нет, просто люди. Но с тех пор я такого не помню. Вот по телевизору много говорили, что люди сдавали кровь для Юрия Никулина.
Ерунда. Вранье. Ни одного звонка не было — ни у меня, ни в регистратуре.
Я слушаю Алису Петровну и представляю себе праздничные толпы у Пасхальной заутрени. Молодые розовощекие дяденьки с радиотелефонами и — обязательно — со связкой толстых свечей в руках. Еще более молодые, розовощекие и напомаженные тетеньки с сумочками и — обязательно — в шарфиках с версачечнымии Горгонами на головах.
Послушные прихожане, усердные постники, щедрые жертвователи, православная Москва.
— Но почему не идут к вам богатые и здоровые? — Не знаю. Пропаганды, наверное, мало.
Так у нас на пропаганду денег нет. У нас вон даже на реконструкцию завода по переработке крови денег нет. Министерство чрезвычайных ситуаций отказало, может, Лужков даст.
— А у банков вы просили? — А кто будет просить? Нас же мало, на все не хватает, а молодые к нам не идут — что им эта зарплата, триста пятьдесят одна тысяча, кто ж на нее пойдет? Так вот мы тут и вертимся — ни на пропаганду, ни на что времени, людей и денег не хватает.
— А на оборудование? — Вот благодаря главврачу нашему, Юрию Семеновичу Суханову, оборудование стало появляться. У нас хорошее оборудование.
И компьютеры есть. Только без доноров все это бессмысленно.
Нет и не может быть замены человеческой крови.
В этот момент в кабинет Алисы Петровны заглядывает немолодая женщина в белом халате.
— Алиса Петровна, ну скажите же кому-нибудь! В донорском буфете опять чистых чашек нет и сухари кончились.
И Алиса Петровна идет в регистратуру искать кого-нибудь, кто мог бы помыть чайные чашки и найти сухари для донорского завтрака, — перед сдачей крови донору обязательно дают чашку чая с двумя ложками сахара и сухарики.
Я остаюсь одна в кабинете, лениво листаю книжки по трансфузиологии. Время от времени в кабинет робко заглядывают люди.
Женщины, мужчины, плохо одетые, усталые, отчаявшиеся жители нашей христианнейшей столицы.
Я до омерзения не люблю пафос. У нас ведь и так нация пророков и пастырей. Но здесь, на станции переливания крови, мне тяжело и неприятно.
Здесь сдают кровь за деньги нищие полуголодные люди. Это их кровь потом переливают нашим заболевшим близким, милиционерам и бандитам, актерам и коммерсантам, инженерам и детям. Это они, а не мы, вольно или невольно вверяют себя Божьему промыслу, не думая о том, кому достанется их кровь, кого она спасет. Их кровь — это и есть кровь нашего города.
Их, а не наша.
Вернувшись, Алиса Петровна улыбается.
— Алиса Петровна, но должны же быть какие-то причины того, что люди не идут сдавать кровь.
— Должны. Есть такие причины. Целых две.
— Какие? — Легкомыслие и лень.
И отсутствие совести, добавляю я про себя. Мы с вами — бессовестные.
ДУНЯ СМИРНОВА
Журнал Столица номер 15 за 1997 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 1
Номер Столицы: 1997-15
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?