•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Земная слава гр. Тарапыркина

Предупреждаем вас, горожане: не исключено, что однажды, выйдя погожим утром на родную улицу, вы обнаружите, что она согласно указателям уже больше не Газгольдерная улица. И даже не Шарикоподшипниковская. А она теперь улица Тарапыркина. Вы тогда, конечно, зададитесь законным вопросом: что еще за Тарапыркин, откуда, за какие такие заслуги им улицы называют? Объясняем: Игорь Тарапыркин — это живой москвич. Ему 26 лет, и он, естественно, нигде не работает. Больше всего на свете москвич Тарапыркин хочет стать знаменитым. Ради этого он уже предпринял ряд целенаправленных действий — пытался стать художником, поэтом, музыкантом, закладывал родительскую дачу и даже продавал душу дьяволу. Все тщетно. Слава не пришла. Поэтому теперь малоизвестный москвич Тарапыркин ходит по родному городу и называет своим именем его улицы и проспекты. Он хочет, чтобы москвичи это имя хорошенько запомнили.
Лермонтов, Есенин и Тарапыркин Надо сказать, что прецеденты с самовольными переименованиями в нашем городе случались и прежде. Скажем, в начале века имажинисты переименовывали Рождественку в проспект Мариенгофа, а Тверской бульвар — в бульвар Есенина. Но прошли годы, Тверской так и остался Тверским, а Рождественка — Рождественкой. Улиц, на законных основаниях названных в честь Есенина и Мариенгофа, в Москве не появилось. Впрочем, имена их и так все знают.


Нашему малоизвестному современнику Тарапыркину, несомненно, было сложнее, чем предшественникам. Дело ведь в том, что он не написал культового романа «Циники», не создал цикла стихов «Москва кабацкая» и не покончил с собой в гостинице «Англетер». Он, москвич Игорь Тарапыркин, отправился к славе наикратчайшим путем.
Вот уже три года, вооружившись лестницей-стремянкой, гвоздями и топором, он выходит по ночам из своего дома у Красных ворот. Идет по безлюдным улицам родного города, сбивает со стен старые указатели и укрепляет на их месте новые — со своей фамилией. Не торопитесь осуждать его. Лучше воздайте должное упорству и целеустремленности Тарапыркина. Ведь прежде чем заняться переименованиями, он изо всех сил пытался добиться известности традиционными способами.
— Никто мне этого не внушал. Я сам с детства знал, что должен стать великим человеком. Вот вроде него, — говорит мне неистовый Тарапыркин и выглядывает в окно своей комнаты, напротив которого стоит бронзовый Лермонтов.
Едва успев начаться, жизнь не жаловала маленького Тарапыркина. Его не приняли в музыкальную школу. Сказали, что нет у него ни слуха, ни голоса. Тарапыркин тогда хотел освоить гитару по самоучителю, но сломался на третьей странице. Затем решил стать художником — тоже не получилось: он испортил невероятное количество бумаги, сточил кубометры цветных карандашей, довел до инфаркта руководителя изостудии, но так и не смог правдоподобно изобразить белую фаянсовую вазу. Плюнув на живопись с графикой, Тарапыркин стал писать стихи — их не бралась печатать ни одна, даже самая прогрессивная редакция.
Родители юного Тарапыркина, тревожась о будущности сына, поначалу уговаривали его оставить мечты о славе и готовить себя к обычной человеческой жизни. Папа-стоматолог полагал, что мальчик должен сделать карьеру протезиста, мама-учительница не видела для него иного поприща, кроме педагогического. Но Тарапыркин-сын не сдавался. Более того, в тайне от родителей он составил для себя список профессий, которыми заниматься нельзя никогда и ни при каких обстоятельствах. Наряду с абсолютно бесперспективными с точки зрения мировой славы специальностями плотника, дворника, сантехника, шофера и бухгалтера, в этом списке значились профессии учителя и стоматолога.
Быстро пролетело трудное детство будущего героя. Началась безрадостная юность.
Возмужавшего абитуриента Тарапыркина один за другим отвергли физико-математический, химический и филологический факультеты МГУ. Оставался актерский факультет ВГИКа. Но и там Тарапыркина не оценили, сославшись на общую нефотогеничность его внешности. Он спорил, доказывал, что вот, скажем, Пьер Ришар тоже нефотогеничен, однако же большой артист. Его предпочли не услышать.
— В общем, на науке и творчестве я поставил жирный крест, — тяжело вздыхает непонятый Тарапыркин. — Понимаешь, везде все занято, свободного места не найдешь.
Всюду уже побывали Рафаэли, Эйнштейны, Бахи и Пушкины. Все давным-давно откры*то, обо всем написано. Все картины нарисованы, вся музыка сочинена, все роли сыграны. А в политику лучше вообще не соваться.
Там мафия засела, никого к своей кормушке не подпускает.
Торжество духа Вы думаете, после всех пережитых невзгод Тарапыркин опустил руки? Ничего подобного. Просто он решил действовать по-другому. Он подумал, что славу в крайнем случае можно не заработать, а купить. И поступил предельно просто: взял кредит под залог родительской дачи и приобрел акции АО МММ.
— Что ж, новую построим, — философски сказал сыну давно смирившийся с его причудами папа-стоматолог, узнав о закономерном итоге выгодной сделки.
— Молодец, что квартиру не заложил, — поддержала папу-стоматолога мама-учитель.
А Тарапыркин-младший после того случая около года посещал церковь. Он понуро стоял перед иконами и как умел молил Бога помочь ему стать знаменитым. В церкви было темно, тихо потрескивали свечи, причитали о чем-то старухи. А Бог оставался молчаливым, невидимым и равнодушным к мольбам своего раба.
И тогда, разочаровавшись в Боге, Тарапыркин продал душу дьяволу. Продал в буквальном смысле слова, за иностранную валюту. Он нашел в какой-то газете объявление: «Черный маг установит код на удачу. Поможет продать душу дьяволу. Успех гарантируется». Двести долларов, которые чародей просил за посредничество в сделке с сатаной, неустрашимый Тарапыркин выпросил у родителей — наврал, что собирается поступать на платные курсы компьютерной верстки.
Офис мага был напичкан компьютерами, факсами, длинноногой секретаршей и прочей оргтехникой. Но в процедурном кабинете все было по-настоящему: никаких окон и телефонов. Только черные стены, пол и потолок. Свечи, магические кристаллы и портрет Бафомета — козла-гермафродита, охраняющего, как выяснилось, вход в потусторонний мир.
Вникнув за двести долларов в суть тарапыркинских проблем, хозяин кабинета принялся бегать по комнате, хлопая длинными рукавами черного балахона.
Минут через пять волшебник замер, посовещался на нерусском языке с магическим кристаллом и взволнованно сообщил, что Тарапыркину оказана высокая честь: ему согласился служить Асиель, могущественнейший из злых духов.
Дело за малым: надо только подписать контракт о том, что в обмен на эту службу он, Игорь Тарапыркин, обязуется предоставить в безраздельное пользование духу Асиелю свою бессмертную душу. Тарапыркин недрогнувшей рукой расписался под магическим договором, получил его ксерокопию и отправился домой.
Прошел месяц, но могущественный Асиель не торопился делать своего хозяина знаменитым и вообще никак не выказывал участия в его судьбе. Взволнованный Тарапыркин позвонил магу, но трубку никто не поднял. Тогда он сел на троллейбус и поехал к офису чародея. Там, у наглухо закрытых дверей, толпилось человек десять неудачно продавших свои души. Граждане потрясали копиями долговых обязательств и выкрикивали имена своих духов: Анигугуэль, Марбуэль, Махиель, Баруэль...
Тарапыркину стало грустно. Он вернулся домой, закрылся в своей комнате, разорвал ксерокопию магического договора на мелкие кусочки и выбросил их в окно. Клочки, словно бабочки, полетели к бронзовому Лермонтову.
Шагнувший в бессмертие Следующей ночью он вышел из дома со стремянкой, топором и фанерной табличкой, на которой было написано: «Проспект Тарапыркина». Прибив ее гвоздями к забору в ближайшем переулке, он впервые в жизни почувствовал себя великим.
— С тех пор я только этим и занимаюсь, — делится со мной Тарапыркин. — Это ведь прямой путь к славе. Сам подумай: какой-нибудь гений пашет всю жизнь как проклятый и подыхает в муках. Итог всей его жизни — указатель на стене дома. А я добиваюсь такого результата без всяких мук. Конечно, мои таблички долго не живут, через несколько дней их снимают. Но за это время уже можно прославиться. Люди смотрят на мою фамилию, удивляются и запоминают ее.
Свою комнату в родительской квартире Тарапыркин превратил в мастерскую по изготовлению фальшивых указателей. Некоторые он делает из простой фанеры, на которую наклеивает бумагу. Иные мастерит из подобранных на помойке кусков пластмассы и алюминия. Но такие таблички ему не нравятся. Не похожи они на настоящие. Поэтому истинное удовольствие Тарапыркин получает только от работы с подлинными указателями. Он ворует их со стен, по буквам отколупывает ненужные слова — скажем, с «Улицы Льва Толстого» убирает фамилию писателя — старательно дописывает синей краской собственные данные и возвращает указатель на законное место. За три года неустанных трудов ему удалось присвоить свое имя ста пятидесяти московским улицам и площадям, в том числе проспекту Вернадского и Пушкинской площади.
Работает Тарапыркин осторожно. Он выходит навстречу славе глубокой ночью или с первыми лучами солнца и старается не попадаться на глаза сотрудникам правоохранительных органов. Впрочем, около года назад в процессе переименования улицы Чехова подъехавший экипаж муниципальной милиции все-таки снял его со стремянки и передал в руки правосудия. Тарапыркина тогда признали виновным в мелком хулиганстве и приговорили к штрафу в размере семи минимальных зарплат.
Штраф, естественно, заплатили родители, а Тарапыркин с чистой совестью вернулся к любимому делу.
Месяц назад история повторилась. Расудимый городской администрацией Тарапыркин как раз присваивал свое имя Столешникову переулку, когда из предрассветной мглы вдруг тихо вышли два милиционера. На этот раз он не растерялся: отрекомендовался дворником из местного РЭУ и объяснил, что выполняет специальное постановление правительства Москвы о переименовании Столешникова переулка в Тарапыркинский. Милиционеры понимающе закивали фуражками, а один из них даже поддержал пошатнувшуюся стремянку.
Иногда, переименовав очередную улицу, неудержимый Тарапыркин по дороге домой заходит к Лермонтову. Он приставляет стремянку к гранитному постаменту, с риском для жизни взбирается на него и озирает окрестности. Там, на головокружительной высоте, он пытается разделить с великим поэтом бессмертие.
Потом он складывает свою стремянку и идет домой спать. А холодный бронзовый поэт остается на пустой и промозглой площади поддерживать бремя славы за простого москвича Тарапыркина, 26 лет, без определенного рода занятий. И тяжко это бремя.
ЕВГЕНИЙ СТРЕЛОВ
Журнал Столица номер 15 за 1997 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 0
Номер Столицы: 1997-15
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?