•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Письмо далекому северному господину

Между Западом и Востоком, в Москве, возле Тимирязевского парка в маленькой однокомнатной квартире, заваленной коробками компакт-дисков, живет Назим Надиров. Курд по национальности. Историк курдского языка. Собиратель и издатель киргизского эпоса «Манас». Владелец звукозаписывающей компании «Манасрекорде». Ведущий программы «Арба семи муз» на радио «Надежда». Продюсер группы «Ашхабад», Юлдуз Усмановой, Олега Фезова.
— У нас в Чимкентской области, — Назим наливает мне светлый чай в пиалу, — были ссыльные со всего света.
Чеченцы, корейцы, курды. И все говорили на языках друг друга. Чеченцы по-корейски, корейцы по-курдски.
Только русские не говорили ни на каком языке, кроме своего.
С тех пор русские не стали лучше говорить по-курдски. Однако в крупных московских музыкальных магазинах они в последнее время стали покупать диковинную музыку Востока, которую принес в их город Назим Надиров. Звуки незнакомых страстей, голоса другой земли в конце концов привели меня, русского человека, в маленькую однокомнатную квартиру у Тимирязевского парка.
На Восток В 1923 году в Турции Мустафа Кемаль пришел к власти и назвался Ататюрком, отцом турок. А в 1927-м дедушка Назима Надирова Кирим-Ага, восседавший на золотосбруйных лошадях владелец тучных пастбищ и бесчисленных отар, бежал в Армению с чадами и домочадцами.
Он потерял родину, но зато сохранил семью. Солнце, всю жизнь, сколько КиримАга себя помнил, встававшее из-за горы Арарат, теперь за гору Арарат закатывалось. Зато дети все так же целовали руки старикам, и детей пока было больше, чем стариков.


В 1931 году какие-то, кажется, красноармейцы загнали Кирим-Агу туда, где соединяются, обнявшись, словно сестра и брат, Кура и Араке. Пока мужчины перевозили женщин, детей и скарб по неверным бродам, красноармейцы стреляли. Кто-то из домочадцев Кирим-Аги ушел в Иран, кто-то в Ирак, кто-то обратно в Турцию, а кто-то — прямо к чернооким гуриям в Джанну, мусульманский рай, обещанный пророком всякому, погибшему в бою от руки неверного.
Сын Кирим-Аги, Анвар, не успевший перейти ни Куры, ни Аракса, был схвачен красноармейцами, 11 лет провел в тюрьме и 20 — в казахской ссылке.
Так получилось, что в Казахстан, кроме курдов, чеченцев и корейцев, неугомонные красноармейцы сослали еще и карачаевцев за то якобы, что они во время Великой Отечественной войны вырастили для общего врага Адольфа Гитлера белого жеребца. Кто именно его вырастил и зачем Гитлеру понадобился белый жеребец, выяснять было недосуг, и поэтому сослали весь народ, скопом. Так карачаевка Гокка Кагиева оказалась в Казахстане и попалась на глаза курду Анвару Надирову.
Гокка (по-карачаевски это означает «цветок») не хотела выходить за Анвара замуж, и поэтому Анвар решил выкрасть девушку и, собрав родичей и друзей, осадил ее дом.
Несколько ночей подряд братья и дядья Гокки жгли костры и караулили девушку, сменяя друг друга. А потом, опасаясь за жизнь братьев и сыновей, отец выдал Гокку Анвару.
— Ты любила его, мама? — осмелился спросить Назим 40 с лишним лет спустя.
— Глупости какие... — улыбнулась мама. — Я вошла в его дом. Я стала его женщиной.
Родился Назим в Чимкентской области в совхозе имени XXIV съезда КПСС. Он был шестым ребенком в семье, и никто никогда не спрашивал его, что приготовить на ужин.
На Запад Приехав в Москву учиться, Назим больше всего удивлялся тому, как много люди говорят о еде.
— Вкусно, Назим? — Не знаю.
— А что ты любишь есть? — Не знаю. Что мама даст, то и ем.
В его доме был общий кошелек. Если дети просили у матери денег, та обижалась: — Ты разве не знаешь, где лежит кошелек? Посмотри, если есть деньги, возьми.
Пятилетним мальчиком Назим смотрел по телевизору фигурное катание и мечтал стать фигуристом.
— Мама, давай зальем каток в огороде.
— Давай. Только у нас слишком жаркое солнце.
— Но ведь по утрам бывают заморозки.
Давай зальем утром.
— Давай.
Мать будила Назима до рассвета. Они выливали на маленькую площадку посреди огорода несколько ведер воды, и, присев на корточки, Назим ждал, пока каток застынет. Через час поднималось солнце, и вода уходила в песок. Каждый раз. Много-много дней подряд.
В школе, директором которой был отец Назима, преподавали ссыльные профессора из Москвы и Ленинграда. Совхозный школьник, сдавший, например, экзамен по немецкому на твердую тройку, мог быть уверен, что на вступительном экзамене в Алма-Атинском или даже Московском университете ему поставят пять. Назим окончил школу с золотой медалью.
Школьные хулиганы на переменках и после уроков ходили за угол в подворотню курить.
— Пойдем с нами, — сказали как-то раз хулиганы Назиму. — У нас там «Битлз » и всякое такое.
Назим пошел. В подворотне ему показали неразборчивую фотокарточку, на которой голая женщина держала во рту гениталию голого мужчины. Назим потом много лет думал, что это и есть «Битлз».
А дальше Назим уехал в Алма-Ату. Сначала он хотел поступать на математический факультет, но там совсем не было конкурса. Зато на филфак было пятнадцать человек на место. Назим не искал легких путей. И понятия не имел, чему учат на филфаке.
— Дурак, — сказали знакомые. — Ты будешь школьным учителем русского языка.
Все экзамены Назим сдал на пятерки, и за это его послали в Москву, где все время говорят о еде. В Московском университете многие студенты безбоязненно пользовались лифтом, но Назим не рисковал. Он и так уже натерпелся страху в самолете.
Несколько лет Назим ходил на девятый этаж пешком, зато прилежно изучал латынь, греческий, санскрит, хеттский — всего девять языков. В течение первого семестра университетская канцелярия отказывалась оформлять Назиму студенческий билет: — Все равно всех узбеков после первой сессии отчислят.
— Я не узбек. Я курд.
— Тем хуже.
После первой сессии отчислили всех азиатских студентов, кроме Назима. Назим защитил диплом, поступил работать в Академию наук и стал писать диссертацию о происхождении придыхания в курдском языке.
— Назим, хотите чаю? — спрашивали академические коллеги.
— Нет, — отвечал Назим — Я вообще не пью ни чая, ни кофе.
Если бы Назим сказал «хочу», его, как самого молодого, погнали бы ставить чайник.
— Хотите пряников, Назим? — Нет, спасибо.
— Зря... Пряники очень вкусные. Я могла бы продать вам два или три.
Неординарную диссертацию Назима о курдском языке в академии почему-то сразу невзлюбили. Его в глаза обзывали подрывателем устоев и авантюристом. Даже единственный в академии профессор-курд всячески поливал Назима грязью и обещал завалить его на защите.
— Не нервничай, — сказал Назиму отец, внимательно выслушав историю сыновних злоключений. — Этот человек стал профессором потому, что в тридцать седьмом году высылал курдов с Кавказа и сотрудничал с Лубянкой.
Назим вышел на защиту. Ответил на все вопросы и получил девятнадцать белых шаров против одного черного. Стал кандидатом наук и через полгода ушел работать переводчиком в Госконцерт.
— Лучше, — говорит Назим, зажигая на столе синюю спиртовку, — работать ассенизатором, чем младшим научным сотрудником в Академии.
Опять на Восток Полумрак в комнате от живого огня становится теплым. На широком диване — белая волчья шкура. Тень от чайника падает на прикнопленную к стене афишу фильма «Мусульманин». Тень от пиалы, словно чадрой, закрывает пол-лица Рут Мак-Картни на фотографии с надписью типа «Дорогому Назиму на память о нашей дружбе». Назим надевает свитер. По вечерам теперь опять в Москве осень.
— Я, — говорит Назим, — перед самой защитой встретил в метро ясновидящего или сумасшедшего: «Ты станешь меценатом!» — «С чего? С аспирантской стипендии?» Через несколько дней я пошел работать переводчиком в Госконцерт и повез немцев в Среднюю Азию. В Ашхабаде познакомился со свадебными музыкантами. И понеслось.
В Туркмении жил тогда свадебный певец Атабай, которого никогда не показывали по телевизору и не передавали по радио. При этом знали Атабая все. Он был народным запрещенным певцом вроде нашего Высоцкого.
Несколько раз Атабай предлагал разным московским знаменитостям огромные по тем временам деньги — 40 тысяч — за то, чтобы хоть на секунду оказаться в эфире. Знаменитости деньги брали и уезжали в Москву. И ни слуху ни духу.
— Я дам тебе сорок тысяч, — сказал Атабай Назиму. — А ты сделаешь так, чтобы меня показали хоть где-нибудь, хоть на одну минуту. Потому что я запрещенный певец, и снять с меня запрет очень сложно.
— Денег не возьму, — отрезал Назим.
Он занимался в это время телевизионной программой туркменского телевидения о популярной певице Азизе.
— Фильм, — сказал Назим туркменским телевизионщикам, — будет называться «Азиза в гостях у Атабая».
— У Атабая нельзя. Он запрещенный.
— Иначе Азиза не согласна.
Атабая в кадре не будет. Только руки, наливающие чай.
В итоге программа вышла.
Азиза щебетала. Атабай разливал чай. Чиновники подумали, что, раз Атабая показали, значит, он больше не запрещенный. Ему разрешили концертировать. Его назначили Любимым Певцом Туркменбаши Сапармурата Ниязова. И вскоре дали Государственную премию Туркменской Республики.
Потом Назим повез Атабая записываться в Германию. Организовал тур по европейским столицам. И когда после одного из концертов корреспондент какой-то франкфуртской газеты спросил, кому Атабай обязан своим успехом, бывший запрещенный певец ответил: — Всем, что у меня есть, я обязан Президенту Туркменской Республики, Туркменбаши Сапармурату Атаевичу Ниязову.
— Ты что с ума сошел, Атабай? Он же запрещал тебя десять лет! — Не говори так, — глаза народного певца светились искренностью. — Как же не поблагодарить президента? Кстати, скажи этому корреспонденту, что я написал песню «Дай силы нашему вождю».
В Турцию и обратно Не так давно Назиму позвонили из Турции. Те самые родственники, чьи деды и отцы под пулями красноармейцев успели перейти Араке и Куру. Много лет искали, нашли и вызвали к себе.
Назима встретили в аэропорту Анкары и сразу повезли в горы. Время от времени на машину нападали родственники, вассалы родственников или слуги вассалов родственников и крали почетного гостя.
— Мустафа, — подзывал отец семейства маленького мальчика, пока женщины расставляли на столе блюда из баранины. — Расскажи, кто нам Кирим-Ага.
Мальчик вытягивался по стойке смирно, набирал побольше воздуха в легкие и декламировал, как стихи: — Когда Кирим-Ага вошел в нашу долину на тысяче золотосбруйных лошадей, мой дед, отец моего отца умирал от голода. Добрый Кирим-Ага подарил ему корову и дал две золотые монеты. Вот почему живет до сих пор на земле наш род и встает для нас из-за горы Арарат солнце.
От еды Назиму становилось жарко. Он снимал куртку, и женщины немедленно несли ее стирать и сушить на солнце.
— Оставьте, — кричал Назим. — Куртка совершенно чистая.
Но куртка уже висела, выстиранная и где надо подлатанная, на протянутой через двор веревке. Как флаг.
— Что у тебя с волосами, Назимчик? — спрашивали родственники. — Почему ты совсем лысый? — Я много учился, — отвечал Назим.
И уже на следующее утро дети во всех окрестных аулах вытягивались по стойке смирно, набирали побольше воздуха в легкие и декламировали, как стихи: — Наш Назим, сын дяди Анвара, сына доброго КиримАги, поехал в далекий северный город, учился так долго, что даже волосы выпали у него на голове, и вот стал самым мудрым человеком на земле.
Когда Назим шел спать, в дверях его комнаты на полу обязательно ложился кто-то из родственников, начинал страшно зевать и раскрывать пальцами слипающиеся веки.
— Спи пожалуйста, — говорил Назим.
— Нельзя, — отвечал родственник, — мне нельзя спать никогда.
И тут же засыпал.
А на рассвете под дверью комнаты для гостей собирались родственники и шептали озабоченно: — Заболел, наверное, наш Назимчик. Уже давно солнце встало над горой Арарат. Уже зарезан и приготовлен для гостя молодой барашек.
Назим смотрел на часы. Половина шестого.
— Выпей свое лекарство, — склонялся над Назимом двоюродный со стороны троюродной тети брат, протягивая найденную в сумке Назима бутылку водки.
Слава Богу, что курды не читают по-русски. Они умерли бы, если б узнали, что это спиртное.
Перед самым отъездом Назима повезли смотреть дом Кирим-Аги.
— Входите, — сказал незнакомый старик, поклонившись и поцеловав Назиму руки. — Входите и живите. Это все ваше.
Но к Назиму должны были приехать в Москву какие-то деловые немцы. Надо было готовить новый диск Фезова и организовывать в Доме художников концерт Гасанаскрипача.
— Не уезжай, — плакали женщины, хватая Назима за руки. — Мы напишем письмо твоему далекому северному господину, и он разрешит тебе остаться с нами навсегда.
— У меня нет господина.
— Нет? — Нет.
— Нет?.. — женщины заплакали еще пуще.
— Кому же тогда нам написать письмо? Так и не написали. А я написал. Вот оно: «Уважаемый далекий северный господин! Не забирайте, пожалуйста, Назима Надирова.
Пусть он немного побудет среди нас».
ВАЛЕРИЙ ПАНЮШКИН
Журнал Столица номер 16 за 1997 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 6
Номер Столицы: 1997-16
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?