•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Мусор

От жизни в нашем прекрасном и светлом городе остается очень много грязи и мусора. По некоторым подсчетам, около пяти миллионов тонн в год. Мусор круглосуточно машинами вывозят за город на свалки. Крупных свалок несколько.
В Кучино, Икше, Тимохово, Хметьево и Голицыне. Рядом с Хованским кладбищем есть еще крупный полигон промышленных отходов Саларьево. Выглядят свалки со стороны довольно противно, и бывать там не хочется. Потому что помойка, она помойка и есть — ни черта хорошего вы там не увидите. И еще я вам скажу: вы лучше и не приглядывайтесь. Потому что жизнь любой крупной московской свалки устроена таким образом, чтобы посторонние не совали туда своего любопытного носа. Если вам удастся что-нибудь разнюхать, это в конечном итоге может оказаться весьма небезопасным развлечением.
В приснопамятные советские времена была по этому даже поводу снята телевизионная картина из серии «Следствие ведут знатоки». Там нехорошие злоумышленники делали на свалке сумасшедшие деньги, а милицейские знатоки их ловили за расхищение социалистической собственности. Если я вам сейчас скажу, что на современных московских свалках люди зарабатывают состояния в миллионы долларов, вы, наверное, подумаете, что вот, мол, еще один знаток отыскался. А я ведь вам скажу не только это. Я ведь скажу, что на московских свалках идет невероятная по богатству событий жизнь, тщательно скрытая от глаз обывателя.
Эта жизнь построена по законам, не имеющим никакого отношения к тому, что сочиняет Государственная дума.


Здесь милиция убивает прикладами людей, здесь заболевшего и ослабшего члена коллектива могут с камнем на шее утопить в водоеме или закопать бульдозером в землю, здесь за бесценок покупаются и продаются драгоценности, здесь человек без прописки и жилья может при желании заработать миллионов 15 в месяц.
Только не надо сейчас холодеть телом и разглаживать вздыбленные волосы по голове. Я собираюсь вам рассказать все это не потому, что рвусь в знатоки, обличающие подпольные сообщества современности. Мне вообще на это, честно сказать, глубоко плевать. Просто, попытавшись вместе с фотокорреспондентом «Столицы» Сергеем Подлесновым вжиться в одну из крупных московских свалок, я в очередной раз понял, что ни черта ведь мы не знаем о своей родной стране. И если вы, как и я, временами тешите свой мозг раздумьями о странностях мира, пойдемте со мной на свалку. Она самый компактный, яркий, действующий и плохо пахнущий образец того, как устроена современная действительность.
Полигон промышленных отходов Мимо полигона промышленных отходов Саларьево многие проезжали тысячу раз, если тысячу раз ездили в аэропорт «Внуково» или на Хованское кладбище. Пара километров по Ленинскому проспекту от кольцевой, и слева будет небольшой синий указатель, по -которому мусорные машины сворачивают на свалку.
Саларьево — довольно старая и не самая крупная городская мусорная империя. Активно этой свалкой начали пользоваться с 1993 года, а до этого она 30 лет простояла законсервированной. Говорят, в свое время ее закрыл Виктор Васильевич Гришин, а почему — никто сейчас толком и не помнит. Да это и неважно. Важно, что сейчас в Саларьево сваливают около миллиона тонн промышленных отходов в год. Сюда круглосуточно стоит очередь из мусоровозов, и говорят, что, если Саларьево остановится хотя бы на несколько дней, в Москве расплодятся крысы размером с собаку, потому что город будет завален всяческой невывезенной дрянью. Врут, наверное, но звучит интересно. Как, впрочем, многое из того, что рассказывает о свалке ее администрация.
Администрация сидит в зеленом одноэтажном бараке у въезда на полигон и называется Анатолием Жудиковым, старшим мастером. Кудрявый бодрый молодой человек в белом пиджаке — второе по значимости лицо после начальника полигона Евгения Ерохина. Фактически Анатолий Жудиков — Виктор Черномырдин своей мусорной страны, ее трудолюбивая исполнительная власть.
Да он, пожалуй, Черномырдин и практически, поскольку главного руководителя, как и положено, нет на месте по уважительным причинам.
Анатолий Жудиков вычислил нас с Подлесновым прямо у входа в барак, наверное, по нашим совершенно чужим для свалки лицам и фотоаппарату на подлесновском пузе. Завлек в кабинет, частично оформленный вполне приличной мебелью, найденной здесь же, на свалке, и охотно развернул перед нами официальную картину устройства местной жизни.
Значит, это... как сказать...
ну, короче, 33 гектара территории. Два полигона. То есть 11 и 22 гектара. На маленький возят бытовые отходы из мусоропроводов города Видное.
На другой — отходы промышленных предприятий Москвы, которые имеют специальные сертификаты на вывоз мусора и платят по 58 000 рублей (без учета НДС) за каждую тонну доставленного сюда ненужного добра. Засыпка мусора по высотной схеме. Это передовая технология. Канада, Америка и Германия пользуются такой. Курите, курите, конечно. Да. Так мы не закапываем мусор. Сначала отсыпается периметр в виде шестиметровой земляной дамбы, и за этот вал свозятся все отходы. Потом слой земли, потом еще мусор, потом еще раз насыпается дамба.
Такой слоеный пирог. Шесть бульдозеров, один специальный уплотнительный каток.
Сейчас мы уже работаем на высоте 12-14 метров над землей. Кстати! У нас же есть обзорная площадка, с нее открывается прекрасный вид.
Пока мы едем в «уазике» старшего мастера смотреть на прекрасный вид,.разговариваем на отвлеченные от производства темы.
— Трупы? — Анатолий Александрович, кажется, ухмыляется. — Слышал я эти разговоры.
Якобы у нас здесь закапывают. Ерунда все это.
Ну было два случая на моей памяти. Нашли здесь мужчину с обгоревшим лицом и женщину без рук и без ног. Ну так это когда было! — А когда? — Да не так давно и было. Конечно, место здесь для этого дела благоприятное, ничего не скажешь. Где здесь найдешь — тысячи тонн мусора каждый день. Но я не думаю, что все это так часто происходит. К нам и управление по борьбе с организованной преступностью приезжало. Мы им показали буклеты о свалке, документы. Им понравилось. Они даже наверх не пошли.
— Наверх, это куда? — Да на свалку.
— Анатолий Александрович, а цветные металлы у вас наверху есть? — Да вы что? — лицо старшего мастера становится серьезным. — Это категорически запрещено. За такие вещи за жопу, знаете, как взять могут? Цветные металлы — стратегическое сырье.
— А вот говорят, у вас на свалке живут люди, которые собирают цветные металлы.
— Да мало ли, что говорят... Ну, может, кто и живет, я не знаю. Человек, может, сорок и живут. Ну что они там собирают? Пару килограмм проволоки медной где-нибудь откопают... Кстати, вот мы и приехали.
Вид нам открылся довольно прекрасный.
Кругом, сколько хватало глаз, под ногами лежала свалка. И по ней, качаясь, шел молодой человек в грязном танкистском шлеме. Молодой человек был гибельно пьян и поэтому с трудом тащил на спине тяжелый пластиковый мешок. Путаясь ногами в мусоре, он наконец добрался до нас и попросил закурить.
— Ну, что в мешке-то? — бодро спросил пешехода старший мастер.
— Металл, — коротко ответил пеший гражданин, подняв на старшего мастера черное от грязи лицо.
— О дают! — улыбнулся мастер, когда персонаж в шлеме, борясь с земным притяжением, побрел вниз. — Раньше пионеры собирали...
Интересно все-таки было говорить с Анатолием Александровичем Жудиковым. Полтора месяца до этого разговора мы изучали его свалку. А накануне целый день просидели в бригаде бомжей, которые уже несколько лет спят, едят, любят и убивают друг друга прямо под откосами полигона Саларьево. Всего здесь постоянно живут около 200 человек. Их основная работа — сбор цветного металла.
Каждый день пять грузовиков приезжают в Саларьево, чтобы забрать этот металл.
Бригада дяди Саши Посторонний человек никогда не найдет дядю Сашу и его бригаду. Во-первых, потому, что постороннему вообще нечего делать на свалке. А во-вторых, дядя Саша уже полгода,, как забрался в жуткую глушь — дальше всех от полигона. Надо минут пятнадцать петлять по незаметным тропинкам среди кустистых крапив, спотыкаться об какие-то коряги и огибать вонючие неглубокие озерца. После всех этих блужданий тропинка наконец приводит с крутому берегу очередного помоечного водоема, распадается и образует скромный дяди Сашин лагерь.
Что вам сказать про этот лагерь? Есть для его описания популярное слово бомжатник, и оно, видимо, подходит, поскольку бомжи здесь и живут. Стол, три стула, какое-то покосившееся кресло, шалаши, покрытые полиэтиленом, и догорающий костер, на котором в кастрюле варится найденная на помойке картошка. За всем этим сложным хозяйством присматривает пьяненькая дама в тренировочных штанах по имени Рая. Рая смотрит за картошкой, стирает какие-то мужские портки и майки и сушит их на натянутых между деревьями веревках. Сухие вещи Рая кладет в большой ящик из-под запчастей к автомобилю «вольво». Всю прошлую зиму в этом ящике жил дядя Саша.
— А где он? — спрашиваем мы Раю.
— Он-то? — Рая то ли злится, то ли безуспешно борется с похмельем. — Да вон у себя в норе. Два месяца уже не выползает. Видно, совсем помирает.
Дядя Саша действительно лежит в норе, устроенной в земляном откосе. Сверху у норы — козырек из грязного полиэтилена. Со -стороны лагеря кажется, будто полиэтилен просто застрял в корнях деревьев, стоящих на краю обрыва. Никогда не подумаешь, что под полиэтиленом летняя квартира и в ней кто-нибудь может жить. Но там, под козырьком, где-то в глубине, завернутый в драные одеяла, лежит и помирает дядя Саша. Что-то у него с ногой. Кажется, она гниет.
Ходить он, во всяком случае, не может.
Поэтому выползает в туалет, то есть на улицу, на локтях.
Дядя Саша невелик ростом и внешностью страшно напоминает Ленина, только грязного и больного. Но в глазах все те же добрые огоньки и мудрость. За мудрость дядя Саша пользуется в Саларьево вполне серьезным авторитетом. Как-то на свалке хотели утопить в пруду женщину, у которой началась гангрена и поэтому она уже не годилась для работы. Но с этой женщиной дядя Саша раньше жил, и он пожалел ее. Он совершил невероятный поступок — велел вызвать «скорую помощь», то есть фактически позволил привести на свалку чужих людей. Его послушались. Его вообще слушаются, потому что он живет на свалке уже четыре года и все здесь знает. И все знают его. Его так и называют — дядя Саша. На самом деле его, конечно, зовут Александр Харинов. Ему 51 год.
На свалку Александр Харинов попал, когда четыре года назад в Оренбурге у него умерла Надежда, жена. Он приехал в Москву, к старшему брату, и попытался жить в его 32-метровой квартире в составе семейного коллектива из девяти человек. Хорошего ничего из этого не вышло, дядя Саша запил, поругался с братом, ушел из дома и не вернулся, поскольку поселился на свалке. Жена брата, Людмила, приезжала на свалку миллион раз и уговаривала дядю Сашу поехать к другому брату в Тамбов, но он не согласился. На свалке он нашел себе новую, вполне логичную, хотя и жестокую жизнь. В этой жизни он стал бригадиром.
— Зачем здесь бригадир, дядя Саша? — спрашивали мы, когда на локтях он выполз из своей норы, и мы усадили его в покосившееся кресло.
— Как зачем? — дядя Саша по-ленински хитро щурился и потирал больную ногу, пока Рая укутывала ее шерстяным платком. — Мерзнет что-то, мерзнет... Так как же без бригадира? Один тут не выживешь, коллектив нужен. Кто-то должен еду на свалке искать, кто-то вещи, кто-то хозяйство вести, а кто-то руководить. Я руковожу.
Бригад, подобных дяди Сашиной, здесь несколько десятков. В бригаду, как правило, входит человек пять—десять. Они круглые сутки перелопачивают всю свалку и находят там все, что нужно для жизни. При определенной сноровке еду тут можно отыскать любую, включая креветки и запаянные в пленку рыбные деликатесы. С одеждой и мебелью тоже проблем особенных не возникает.
Если преодолеть брезгливость, можно сказать, что быт на свалке вообще неплохо налажен. Есть тут даже свой парикмахер по имени Нонна. Так что, когда бы не работа, жизнь населения Саларьево можно было бы, зажмурившись и зажав нос, назвать дармовым счастьем, которое сыплется тебе на голову целыми самосвалами. Но сказать так трудно. Людям, поселившимся рядом с мусором, приходится очень много работать.
— Что за работа, дядя Саша? — спрашивали мы ветерана.
— Металл, ребята, цветной металл, — отвечал он. — Если б не пить и не халтурить, тут за полгода можно заработать на машину.
— А кому вы продаете металл, администрации свалки? — Да какая администрация! Это попки.
Они ничего не решают. Свалка поделена между двумя мафиями — солнцевской и орехово-борисовской. Они и покупают металл. Не то чтобы это были какие-то бандиты с автоматами. Нет. У них официально зарегистрированные фирмы, не придерешься. Приезжают пять приемщиков на машинах. Каждый день они стоят на свалке и платят наличными.
За килограмм меди людям со свалки дают две тысячи рублей, за килограмм алюминия — полторы тысячи. Деньги, конечно, можно зарабатывать и другими способами — сдавать, скажем, пустые бутылки или собирать всякую старинную редкость и искать потом на нее покупателя. Но это все занятия хлопотные. Поэтому металл — основной источник заработка местного населения. Они ищут его даже ночью с фонарями, а потом сдают приемщикам практически задарма. В городе металл можно продать как минимум в два раза дороже. Но если на свалке узнают, что ты попытался хоть что-нибудь вывезти в Москву...
Тут дядя Саша вдруг схватился за свою ногу и сказал, что больше не может терпеть боль. Мы предложили вызвать ему «скорую», и после недолгих уговоров бригадир согласился. По дороге к телефону мы решили зайти на саму свалку, «наверх», как здесь говорят. В провожатые нам дядя Саша выделил Колю — гражданина без возраста с черной всклокоченной бородой на грязном лице.
Краткая Колина история Колина история, которая уложилась в четыре минуты продирания через крапиву, на бумаге будет еще короче, но от этого ничуть не хуже. Она заслуживает внимания, поскольку по драматургии похожа на все, что рассказывают о себе люди с мусорной свалки. С большими или меньшими вариациями я и сам про себя рассказывал бы то же самое, если б устроился работать на помойке (что, в принципе, не исключено).
Итак, Коля был прописан в Москве, вел счастливый семейный образ жизни и трудился генеральным директором одного строительного объединения. Потом супруга изменила ему с его младшим братом, и Коля бросил супругу, квартиру в Москве и хорошо оплачиваемый род занятий. Через несколько месяцев он оказался на свалке, где живет уже второй год. У него здесь есть женщина, ее зовут Наташа.
— А что, разве плохо? — удивляется Коля нашим стеклянным от непонимания взглядам. — Мы любим с Наташкой друг друга.
Иногда съездим в Москву погулять, в Парк Победы. Хорошо.
Вот и вся Колина история. Тем более что мы как раз добрались до 12-метрового земляного вала главного полигона свалки. Дальше нужно карабкаться. Для удобства чьими-то заботливыми руками сверху сброшена крепкая и длинная парашютная стропа.
— Полезайте, — говорит нам Коля.
— А ты? — Извините, я не могу привести вас наверх. Полезайте сами. Там другие порядки, я не могу...
Наверху Пейзаж, который открывается человеку наверху, лучше всего было бы, наверное, назвать марсианским. Но никто ведь никогда не видел марсианского пейзажа, и я в том числе.
Поэтому правильнее будет рассказать следующим образом. Минут пятнадцать назад взорвалась атомная бомба. Ревущие бульдозеры аккуратно разравнивают жалкие останки быта, а с неба падает крупный белый снег. Он кружится в воздухе, опускается на серую землю и на головы обезумевших людей с пепельными волосами и невероятно голубыми от исступления глазами. Эти люди в какой-то лихорадке мечутся по округе и пытаются найти хоть чтонибудь знакомое и родное, и когда им это удается, они сбегаются к кучам того, что когда-то было их домом, и подолгу сидят возле них.
Именно так выглядит главный полигон промышленных отходов Саларьево. Только падающий снег — это тысячи чаек, а люди с пепельными волосами — бомжи, которые здесь работают. У каждого из них в руках — кусок магнита. Это их главный инструмент. К каждому найденному куску железа они подносят свой верный индикатор, и если металл притягивается, его выбрасывают: он не цветной.
За несколько часов работы на ровном поле свалки начинают появляться кучи цветного металлического лома — куски раскладушек, детали каких-то радиаторов, гнутые алюминиевые уголки. Отдельно складываются мотки медного провода в изоляции. Вечером, около шести часов, его уносят подальше от свалки и обжигают на костре, чтобы очистить от резины. А потом сдают приемщикам.
Когда на свалке начинается сдача металла, это легко можно определить по четвертушкам «Пшеничной» водки, которые гроздьями вдруг появляются в руках местных тружеников. Вместо денег приемщики алюминия и меди предлагают людям брать именно водку.
Многие соглашаются, потому что непонятно, зачем нужны деньги, если на них все равно придется водку и покупать. Другой более или менее реальной ценности на свалке не существует. Накопительством тут никто не занимается.
Это поначалу казалось самым главным парадоксом свалочной жизни. После того как мне показали кучу алюминия и меди, стоимость которой даже по местным бросовым ценам составляла около полумиллиона рублей, я долго думал: ну а что ж не накопить денег-то и не вырваться из этого кромешного бездомного кошмара? Я долго терзал себя этим вопросом, пока наконец не задал себе другой, более простой: а зачем? Можно подумать, население остальной страны зарабатывает себе деньги, чтобы куда-нибудь с ними вырваться. Да ничего подобного. Оно просто так живет.
Лишний раз я в этом убедился, когда поговорил с 15-летним Юрой из Серпухова, который тоже проживает на свалке. Год назад у Юры умерли родители, и он оказался на улице. Сначала жил на свалке в Голицыно, но там было плохо: свалка в Голицыно горит, и работать там можно только в противогазах. Потом Юре рассказали про Саларьево, и он приехал сюда.
Тогда на свалке действовала так называемая Дикая дивизия из нескольких десятков бездомных детей. Они жестоко били приезжих, пытавшихся зарабатывать на свалке.
Рассказывают, что дивизией командовала, весьма симпатичная 16-летняя девица, всегда одевавшаяся чисто, аккуратно и вполне модно. Ее боялись даже взрослые, потому что она с холодной милой улыбкой могла запросто убить человека. Теперь она выскочила за кого-то замуж и уехала в Москву.
Дивизия распалась. На свалке осталось около 20 детей. Большая часть живет в бригадах вместе со взрослыми. Юра живет один.
— Тебе здесь нравится? — спросил я Юру.
— А что? Хорошая свалка. Знаете, сюда привозят кока-колу. Ну там на заводе, например, забраковали партию — случайно привинтили они к ней крышки от «Спрайта» — и выкидывают на свалку. А кока-кола хорошая. Да здесь все есть. Вот я ножичек, смотрите, какой себе нашел. А на металле денег себе можно много заработать...
— Зачем тебе деньги? — Ну как? Пригодятся в жизни.
— А что ты собираешься делать, в жизни-то? — Не знаю. Вот, может, приемщики с кемнибудь познакомят. Главное, чтобы все было нормально.
— В смысле? — Ну мало ли... Тут знаете, как бывает...
— А как бывает? — Ну если узнают, что ты, например, металл ездил в город сдавать...
— И что? — Побьют для первого раза...
— А для второго? — Да лучше бы не надо. Да и зачем? Тут удобнее. Все под рукой.
Внешний мир, из которого Юре и другим жителям Саларьево привозят кока-колу, клевые ножички и мусор с цветным металлом представляется свалке диким, жестоким и непонятным местом, к которому невозможно приспособиться. Что такого особенно хорошего они видели от этого мира? Они спрятались от него в коробках из-под запчастей и в самодельных палатках, но он все равно приходит к ним, сжигает их жилье, отнимает отвоеванные у природы сокровища в виде телевизоров, приемников и магнитофонов, бьет людей, а временами калечит их до смерти.
За день до нашего прихода на свалку там побывали милицейские курсанты. То ли они готовили помойку к юбилею города, то ли проводили учения, но будущие милиционеры отняли у бомжей все их нехитрое имущество, включая почему-то женское белье. Налеты органов охраны правопорядка проводятся каждый год, в особенности накануне холодов. Милиция сжигает хибарки, которые народ свалки возводит себе для того, чтобы перезимовать, а также производит профилактические унижения. Рассказывают, что прошлой осенью милиционеры отбили одному пареньку ребра автоматными прикладами так, что он через несколько дней умер.
Бесконечные рассказы о смерти наконец-то погнали нас к телефону.
Мы вызвали «скорую помощь» к дяде Саше и стали спускаться вниз, чтобы встретить врачей.
Госпитализация «Скорая» приехала на свалку удивительно быстро. Молодая румяная девушка-врач — Мы будем знать, дядя Саша.
— Но вы же не бросите меня там? — Нет.
Когда бригадира погрузили в «скорую», доктору Оксане, кажется, стало легче.
— Что у него с ногой, доктор? — спросил я.
— Гангрена, — Оксана произнесла диагноз легко и задорно, как правильный ответ на экзамене.
— Ампутация? — Конечно, — она улыбнулась. — Если повезет, то не до колена. Ну счастливо...
«Скорая» уехала, увозя человека со свалки в мир чистых и правильных людей. Мы тоже поехали, чтобы где-нибудь перекусить.
Нашли недалеко от свалки продовольственный магазин со столиками на улице. Купили пива и каких-то жутких сосисок. Разговаривать не хотелось.
Зато за соседним столом разговаривали три мужика. Они были пьяны в пыль и говорили о том, что в погранвойсках офицеров из обычных частей называют шурупами.
Кажется, это не нравилось никому из собравшихся. Чтобы хоть как-то сгладить горечь бытия, один из мужиков время от времени вынимал из-за пазухи кроссворд и говорил: — Мужское имя из четырех букв.
— Андрей, — отвечали ему хором.
— Не подходит, — говорил он, и рука его безжизненно падала со стола.
— Жаль, — вяло реагировали собеседники.
Жаль, что тут скажешь...
СЕРГЕЙ МОСТОВЩИКОВ
Журнал Столица номер 16 за 1997 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 1
Номер Столицы: 1997-16
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?