•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Гордый дух Лавацца

Мама рассказывала, что в далекие годы моего детства не было детского питания, и поэтому, сколько себя помню, я пью кофе. Сначала это была «Арабика» по двадцать рублей за килограмм, потом — «Колумбийский» по восемнадцать, потом...
ПОТОМ началась грубая пропаганда никому в мире не известных чибов.
Юноша в телевизоре смеет даже цинично иронизировать: «Кофе из Европы? В Европе кофе не растет!» Самодовольный кретин! Неужели ты, дремучий папуас, не слыхал про английский чай, голландский табак и русское какао «Золотой ярлык»?
По утрам я обычно печален. Мне не хочется ни с кем разговаривать. Замкнутость, знаете ли, мизантропия.
— Природа! — обращаюсь я. — Зачем ты вся какая-то наперекос?
— Сам ты наперекос, — обижается природа, и я понимаю, в общем, что она права.
А вакуумная пачка Lavazza Crema e Gusto уже в руке у меня. Как легкий кирпич, которому суждено лечь в основание невыносимой легкости бытия. Пачка непроницаема, пачка герметически закрыта, но от нее слегка пахнет Италией. Германия пахнет марципаном, Англия — мятой, Россия... Ну какой же русский не знает, чем пахнет Россия? А Италия пахнет кофе и жареным чесноком.
Когда проходишь таможню в аэропорту «Милан-Мальпенса» или «Рим-Фиумичино», когда еще только изучает тебя внимательно собака-наркоман, уже нет сомнений — это Италия. Где-то за стеной неважнецкий в общем-то аэропортный бар источает будоражащий аромат мишеллы.
Мишелла — это не девичье имя. Это поитальянски смесь. Все дело в смеси. Разумеется, зеленый кофе в огромных мешках приезжает из Бразилии, из Африки... В Италии его только жарят, мелют и смешивают. Но как! В этом-то и тайна. В этом-то весь секрет.
Смешение есть жизнь. Смешались белые и черные люди между собой — получилась Найоми Кемпбелл. Смешался эфиопский кофе с бразильским — получилась «Лавацца». Смешались славянские племена с татарами, и...
— Родина моя, — говорю я, глядя в окно, — как-то ты не задалась у меня...
— Ну не задалась, — смущается Родина, — но ведь я же исправлюсь. Все же ведь будет хорошо...
Я не верю:
— Хорошо не будет. Скорее уж камни превратятся в пар.
Беру ножницы, надрезаю кофейный кирпичик. У-ф-ф-ф. Что за чудо! Мягчеет! Лед тронулся. Потекла вода в маленький контейнер, посыпался кофе в ситечко, горит красная лампочка на кофеварке.
И вот зашипело что-то внутри хитрого механизма, заскворчало, а потом полилось из краника, превращаясь частью в напиток, частью — в благоуханный пар.
Родина моя, ты свободна. После первого глотка голова проясняется, язык приобщается к мужественной строгости, к благородной сдержанности и бескомпромиссной стремительности. Я становлюсь способным приветствовать.
— Лавацца! — приветствую я. — Я купил тебя своими руками в ночном супермаркете на Таганке. Ты прекрасна!
В этот момент на кухню входит приехавшая гостить теща. Мне не страшно.
— Ты все время куришь, — говорит теща. — И пьешь эту черноту.
— Ах, доброе утро! — приветствую я. — Это не чернота. Это прекрасный итальянский кофе «Лавацца»! Он черен только снаружи, а по сути бел, как альпийский снег.
— Кофе в Италии не растет! — возражает теща.
— Это, — парирую я, — ничего. Зато в России у меня растет сын, прекрасный плод смешения меня с вашей дочерью. Главное, уверяю вас, — смешение.
При этих словах означенный плод смешения с воплями и гиканьем врезается на роликовых коньках в холодильник:
— Папа! Папа! Расскажи немедленно жизнеутверждающую сказку!
Ну слушай же.


Как известно, ворон живет триста лет, а орел — только тридцать три года. И вот однажды спросил орел у ворона:
— Ворон-ворон, почему ты живешь триста лет, а я — только тридцать три года?
— Это потому, — отвечал ворон, — что я пью только воду или в крайнем случае компот, а ты пьешь кофе «Лавацца».
Огляделся, а орла нигде нет. Справа нет, слева нет. И только из заоблачной выси доносится гордый клекот:
— Гнида ты, ворон! Вот в чем, оказывается, твоя червячная тайна! Так знай же: лучше тридцать три года пить кофе «Лавацца», чем триста лет — компот.
— Папа, — спрашивает любознательный мальчик, — а сколько тебе лет?
— Двадцать семь, мое солнышко, двадцать семь.
— Папа! Через шесть лет мне будет грустно без тебя.
— Да! Но это потому, мой милый, что сейчас тебе со мной весело.
ВАЛЕРИЙ ПАНЮШКИН
Журнал «Столица», номер 0 за 1997 год
рейтинг: 
  • Нравится
  • 5
Номер Столицы: 1997-00
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?