•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Москва-Соловки

Москвич Петр Каменченко, поросший волосами и бородой человек, в рабочее время служит психиатром. После этого он воспитывает малолетнего сына Ивана Петровича, пишет для «Столицы» заметки о наркотиках и совершает подвиги. Последний героизм Каменченко осуществил совсем недавно на пару со своим приятелем по фамилии Дуля. Дуля, кстати, тоже личность не из шуточных. Перед совершением подвига он восемь месяцев просидел в Бутырке. Власти вместили Дулю в застенки за то, что нашли у него в кармане косяк с марихуаной.Это, впрочем, к нашей истории не имеет никакого отношения. Важно то, что Каменченко с Дулей сели в городе Беломорске на старенькую байдарку «Таймень» и доплыли на ней до Соловков. Если вас до сих пор не поразила эта информация, то замечаем, что от Беломорска до Соловков как минимум 120 километров по Белому морю. Вспоминая проделанное, Каменченко никому не рекомендует повторять их с Дулей достижение. Однако материал об этом приключении, который Петя сделал для нашего журнала, все-таки зовет москвичей к полному безумию, к счастью, еще свойственному нашему населению.
Веселый Роджер Когда я был маленьким, я очень любил книжки про морские приключения. Ночью, вместо того чтобы спать, я накрывался с головой одеялом и с фонариком читал про Робинзона Крузо и капитана Немо. В те времена я готов был отдать все свои сокровища за возможность оказаться на плоту среди океана без воды и пищи в компании акул и потерпевших кораблекрушение душегубов. Услышав однажды, как Москву называют портом пяти морей, я целый день бродил по соседним улицам, но отыскал лишь пруд за кинотеатром «Севастополь». Летом в деревне я строил камышовые плоты и, хотя воды в речке было взрослому по колено, чувствовал себя настоящим пиратом. В довершение всего на экзамене по литературе за восьмой класс я написал, что мой любимый литературный герой — одноногий Джон Сильвер, за что получил от возмущенных учителей задание на лето.


Первое настоящее море, которое я увидел, мне совсем не понравилось. Толстые полуголые тети, застывшие на солнце в позах «морская фигура, замри», оскорбляли пиратскую мечту. С тех пор я старался по возможности не ездить на юг. Зато мне очень полюбилось плавать на байдарке. Начав на подмосковной речке Лопасне, я потом каждое лето отправлялся с друзьями в поход.
И вот однажды, пройдя очередные 39 порогов всех возможных видов и категорий, мы вышли в Белое море. Было уже достаточно поздно, и солнце лежало на самой кромке воды, а в воде плавало такое же солнце, и они касались друг друга краями. От двух этих солнц к нам протянулась дорожка из жидкого золота, и было невозможно не пойти по ней. Мы в восторге поплыли к далекому, едва видному на горизонте острову. Назывался он Кий и был расположен в Онежской губе — в 15 километрах от берега. В ту ночь мы едва не утонули, но до цели дошли. Так я отыскал для себя правильное море и правильное судно для плаванья по нему.
Конечно, байдарка — это не яхта, но по морю она ходит очень даже прилично. В этом я убедился, обойдя за последние четыре года все побережье Белого моря от устья Онеги на юге до Кандалакшского залива на севере.
Кстати, очень рекомендую для похода на байдарках восточное побережье Белого моря. Добраться сюда из Москвы просто. Вдоль всего поморского берега проходит железная дорога. Сообщение с Москвой прямое. Ехать всего около полутора суток. В сотне метров от железной дороги наверняка найдется таежная речушка, спустившись по которой километров двадцать, вы окажетесь в море.
Туристов здесь нет совсем, разве что какой-нибудь шальной катамаран с земляками встретится. Зато полно трески, наваги, селедки и камбалы. В лесу и на островах сплошной ковер ягод и грибов. Правда, вода немного прохладная. У берега на отливе да в жаркий день, она, конечно, может прогреться градусов до четырнадцати, а подальше в море не больше плюс восьми-десяти.
Но самое интересное на Белом море — это острова. Они здесь на любой вкус. Хочешь большой остров с горами, болотами и озерами — пожалуйста. Не хочешь — получай маленький, торчащий на полметра из воды и без всякой растительности. Почти все они, и большие, и маленькие, необитаемые. Некоторые острова совсем рядом, в двух-трех километрах от берега, до других пилить и пилить.
Дальше всех в море находятся Соловки. От Архангельска до них больше 300 километров, от Беломорска — 120, что тоже для байдарки немало.
До Соловков на байдарке, не имея опыта, вы, конечно, не доплывете. Это точно. Мы — совсем другое дело, мы взяли и доплыли. И не для того, чтобы в книгу какую-нибудь попасть, а потому, что кайф это.
С Дулей к Нахлобухе На байдарке-двойке «Таймень» мы вышли из Беломорска, что на папиросах нарисован.
Мы — это я и мой друг Дима Дуля, который в обычное время в зависимости от погоды траву косит или снег лопатой гребет в парке «Коломенское ».
Сначала все шло хорошо. Мы не спеша шли вдоль берега, когда надоедало грести, валялись на песочке, ловили рыбу, купались или читали книжки про шпионов. Потом все стало еще лучше. Начались приключения.
Очередной нашей целью был остров Большая Нохкалуда. Чтобы не ломать каждый раз язык, мы стали называть его Нахлобухой. На карте-двухкилометровке Нахлобуха выглядела вполне прилично. Высота 53 метра, около километра в длину. Мы находились примерно в восьми-десяти километрах от материка, и до острова оставалось не больше полутора-двух километров, когда погода стала быстро портиться. Надо сказать, что на Белом море вообще погода меняется мгновенно.
Усилившийся ветер погнал хорошую волну, к счастью, попутную. В то же время сзади разворачивался и нагонял нас грозовой фронт. Слева материк уже скрылся за сплошной завесой дождя, но над нами небо пока было чистым и светило солнце. Мы стали грести сильнее и вскоре подошли к острову. К разочарованию нашему, Нахлобуха оказалась гигантской каменной скалой с совершенно отвесными 50-метровыми стенами. Не то что разбить лагерь — подойти к острову из-за мощного прибоя было невозможно. И тут мы попали в сулой.
Сулой — это поморское название зыби.
Случается сулой, если течение и ветер прямо противоположны по направлению. Тогда в море встают в шахматном порядке короткие и высокие волны, и увернуться от них невозможно. Раз — и следует удар в борт слева, два — и под кормой образовалась яма. Нам удается выровнять лодку, но яма уже под правым бортом, а волна идет с носа, и меня накрывает с головой. Мы снова выравниваем байдарку, и теперь уже Дуля купается, накрытый с кормы. Хорошо, что байдарка закрыта фартуком и воды набирает немного.
Полузатопленные, мы буквально выбрасываемся на крохотный каменный островок, почти не заметный в волнах. Но это еще не все: одновременно начинаются дождь и прилив. Островок постепенно погружается в море. Дуля пересказывает мне фильм ужасов, где кто-то где-то застрял и его потом утопило приливом. В отместку я пугаю его утопленниками. За интересной беседой мы едва не упускаем момент, когда островок окончательно исчезает под водой. Наступает полный прилив, ветер стихает, зато на море спускается густой, как кисель, туман. В пяти километрах впереди должен быть следующий крупный остров, но в таком тумане его вряд ли удастся найти.
Решаем повернуть к континентальному берегу, его-то мы уж точно не проскочим. Я достаю компас. Это трофейный немецкий прибор для ориентирования, отнятый моим дедушкой во время войны у немца. Определяем направление и поворачиваем на запад — туда, где должен быть берег. Видимость всего метров двадцать. Через полчаса проверяю направление и с удивлением обнаруживаю, что компас показывает «восток». Разворачиваемся, но уже через пять минут стрелка сдвигается в противоположную сторону. Меняем курс, и опять все повторяется. Трясу компас — стрелка нервничает, она явно заблудилась и не может сосредоточиться на каком-то определенном направлении. Трясу еще — она отваливается совсем.
Мы крутимся в море час, затем другой, третий. Дуля пытается развеять туман алтайским горловым пением. Этому способу он научился много лет назад, читая журнал «Советская Монголия». Видимость от этого не улучшается, зато нам начинает казаться, что из тумана на истошные вопли кто-то отзывается. Я пытаюсь отвлечь Дулю от пения, пересказывая фильм ужасов, снятый по роману Стивена Кинга «Туман».
Наконец нас прибивает к отвесной скале.
Пройдя вдоль нее с километр, мы находим место, где можно выбраться наверх. Рискуя сломать себе шею, залезаем на кривую каменную площадку и кое-как устраиваемся на ночь. Утром туман уходит. Море цвета и плотности жидкой ртути, спокойное и совсем ручное, чуть шевелится длинными, покатыми волнами. Мы сидим на каменном карнизе все той же злополучной Нахлобухи.
Сидор, мужик местный архангельский На берегах и островах Белого моря, как водится, обитают местные мужики. Для большей ясности общения и научной полезности мужики местные были нами строго систематизированы и разделены на две группы, имеющие четкое типологическое различие. Первая, малочисленная, получила условное название «мужики местные карельские».
Карельские мужики появлялись обычно под вечер, присаживались к костру и начинали намекать, что всю колбасу в стране съели москвичи. По мере опьянения карельские мужики мрачнели, а их подозрения постепенно приобретали характер твердой уверенности и адресовались, естественно, нам. Выпив всю нашу водку, они дичали и если не находили достойного, по их мнению, повода для драки, то, не прощаясь, уходили, норовя напоследок что-нибудь прихватить с собой.
Более многочисленные «мужики местные архангельские» по природе своей, напротив, были добры и застенчивы. Вначале они робели, стеснялись и боялись показаться назойливыми. По мере опьянения в архангельском мужике отмякала исконная доброта.
Мужик с редким именем Сидор обнаружился на маленьком островке, где он жил в ветхой бревенчатой избе, изъеденной до трухи морскими ветрами. Раньше, лет десять назад, на острове стояла бригада, заготавливавшая водоросли ламинарии для производства агар-агара. Сидор тоже работал заготовителем. Теперь водоросли больше не собирали, но Сидор по старой памяти приезжал на остров и жил здесь в одиночестве все лето.
Пресную воду брал на скалах в большой базальтовой ванне, не пересыхавшей даже в самую жару. Нехитрые запасы — соль, папиросы, крупу, сухари, консервы — привозил с собой. Изредка выбирался на лодке в Беломорск за хлебом и водкой. А так — ловил рыбу, собирал ягоды и грибы, копал корешки.
Время было под вечер, мы собирались набрать воды и искать место для ночевки.
Сидор предложил расположиться в избе на нарах. Мы поблагодарили, разгрузили байдарку и стали готовить на костре у избы ужин. Приготовив чечевицу со свиной тушенкой и луком и достав сыр, шпроты и бутылку Johnny Walker, позвали Сидора. Тот долго отнекивался, стеснялся, но в конце концов присел на краешек бревна и важно, с расстановкой, выпил.
Поев питательной чечевицы и выпив еще, Сидор посмотрел на нас любящими глазами и предложил сплясать. Отыскав на крошечном перемотанном леской и изолентой приемнике песню профессора Лебединского про лодочника, он вдруг сам пошел вприсядку вокруг большого валуна. Не умея вприсядку, мы с Дулей завопили и запрыгали, переходя со степа на нижний брейк.
— Эт, ендер-шиш, Москва-то дает, — орал Сидор. — Пляши, мужики! Наплясавшись, мы спели, выпили и опять спели, после чего Сидор решил везти нас на рыбалку.
— Тут рыба в проливе живет, пилагор называется, она, ендер-шиш, к камням на дне прилипает, так мы ее сеткой и сколупнем, — объяснял Сидор, прилаживая к лодке какоето странное раритетное сооружение из железок, резинок, деревяшек и спичек, которое он, видимо, по ошибке считал мотором. — Ох, у ней-то икра жирная.
— Может, на веслах надежнее, — предположил Дуля.
— Ты че, это ж «Ветерок», знаш, как потянет-то.
Каким-то образом заведя свое сооружение, Сидор вывез нас на середину пролива.
— Кидай сетку-то, — скомандовал он.
— Куда кидать? — не поняли мы.
— В море кидай, ендер-шиш, говорю.
Мы кинули, сетка утонула.
— От ведь, ендер-шиш, я ж к ней поплавки-то не привязал, — загоревал мужик. — Место запоминай. Завтра кошкой протралим.
А как его в море запомнишь.
— Поехали домой, — решил Сидор.
Мотор не заводился.
— Ща мы пимпочку-то дернем, и он, ендер-шиш...
Сидор с силой рванул за какую-то веревку с пимпочкой, мотор взревел, лодка подпрыгнула, мы упали на доски дна, Сидор в воду.
Словно из озорства, лодка стала описывать круги вокруг плавающего в море хозяина.
— Пимпочку-то, дерни, — орал из воды Сидор, путаясь в резиновом пальто. Он уже успел утопить один болотный сапог, но никак не хотел расставаться с другим.
— Да как же ее дернуть? Она ж у тебя в руках осталась! — От, ендер-шиш. Другую дерни-то, с загогулинкой.
Каким-то образом нам удалось сломать мотор, и он заглох. Весел в лодке не оказалось. Гребя снятой скамейкой и куском фанеры мы подошли к Сидору, тот чуть не перевернул лодку, забираясь в нее из воды, но потом замерз и присмирел. Запретив Сидору даже прикасаться к мотору, мы кое-как добрались до берега, переодели мужика в сухие вещи, дали водки.
— Вот, ендер-шиш, рассказы Михалкова получились, — прокомментировал ситуацию Сидор, предложил было сплясать, но потом плюнул и завалился спать на нары.
На следующий день мы должны были идти дальше. Сидор притащил на берег мешок сухарей и соленой рыбы. На все наши отказы и благодарности он упрямо мотал головой.
— Вам-то, ендер-шиш, эвон куда идтитьто, а мне то чо, много одному-то надо? Обогнув остров, мы взяли курс на северсеверо-запад и еще долго оглядывались на избушку архангельского мужика Сидора.
Дельфинарий с зайцем И вот мы с Дулей стоим на 130-метровой, почти отвесной скале острова Немецкий Кузов, последнего в Кемском архипелаге. Далеко за спиной остался материк. Впереди пролив Западная Соловецкая Салма. В бинокль удается разглядеть синеватые неровности у самого горизонта. Это и есть Соловки, то самое место, куда нам завтра надо. Примерно 35 километров открытого моря, если идти до Большого Соловецкого острова по прямой, но в море, как известно, прямой путь не самый короткий.
Основательно пошарив глазами по беломорской поверхности, находим крохотный островок с торчащей из него спичкой маяка.
Называется островок Топ. Он находится прямо посередине пролива и дает нам дополнительный шанс. С воды его видно не будет, поэтому берем пеленг на маяк.
Погода пока отличная. Светит солнце, редкая высокая облачность, плюс четырнадцать, вода плюс восемь-десять, легкий бриз. Идем хорошо, километров пять в час. Волна упругая и высокая, накатывается с носа. Идти по такой волне страшно и весело одновременно.
Часа через два нас нагоняет стадо дельфинов. Это белухи, они значительно крупнее черноморских дельфинов, некоторые, пожалуй, побольше нашей байдарки. Белухи не агрессивны, но любопытны и не прочь с нами поиграть. Несколько прыжков из воды в непосредственной близости от байдарки и ныряние под корпус вызывают у нас легкую панику. Мы машем веслами и орем. Дельфины воспринимают это как приглашение к забаве, прыгают и сопят так близко, что в нас летят брызги. Мы обреченно затихаем, терпим. Белухи обиженно уходят, играть с нами совсем неинтересно.
Чуть позже толстый и пучеглазый морской заяц килограммов в триста, не меньше, подпустил нас совсем близко и с любопытством разглядывал как редкую диковину.
Потом стал вертеться сам, как девочка на подиуме: то животик покажет, то бочок, то спинку. Под конец демонстрации он громко фыркнул и ушел под воду.
Через четыре часа мы чалимся к маяку с юга. Островок размером с теннисную площадку покрыт пружинящим под ногами мхом. Лежать на нем так удобно и приятно, что лезть назад в тесную и жесткую байдарку не хочется. Любуемся снежно-белым выходом мрамора среди гладких гранитных береговых плит. С верхней площадки мощной башни маяка в бинокль уже хорошо видны стены и церкви Соловецкого кремля. Еще столько же — и мы у цели.
Около десяти вечера, спустя восемь часов после выхода с Немецкого Кузова, мы входим в бухту Благополучия и швартуемся среди барж и карбасов, непосредственно под стенами кремля.
Энергетически активная точка Соловки — явление прелюбопытное и совершенно особенное. В России вообще очень немного мест, где бы на столь маленькой территории (всего 314 квадратных километров) случалось такое количество событий.
Прибегнув к биоэнергетической терминологии, можно было бы предположить, что в районе Соловков находится некая энергетически активная точка земли. Своеобразная земная чакра, притягивающая людей пассионарных или наиболее чувствительных к этой энергии. В таких местах обычно рождаются самые бредовые идеи, осуществляются невероятные проекты, а с людьми происходят неожиданные превращения. Москва — это тоже чакра, только очень большая, вроде солнечного сплетения. Но сейчас разговор о Соловках.
Неизвестно, когда люди впервые обнаружили Соловки, но самые древние из найденных здесь сооружений относятся к началу второго тысячелетия до нашей эры. Тут начинаются загадки. С одной стороны, десятки таинственных лабиринтов, валунных пирамид, дольменов, с другой — полное отсутствие культурного слоя периода неолита (так археологи называют разные древние огрызки и черепки). Самое простое предположение: острова служили культовым центром, а не местом постоянного жительства. Но ведь тогда людям приходилось бы каждый раз преодолевать десятки километров холодного и опасного моря. Зачем? С начала XV века Соловки облюбовали пустынники. Выбравшись наконец из непроходимых лесов и болот, они нашли здесь покой и благодать. Людьми они были весьма трудолюбивыми, в отличие от теперешних монахов, и построили среди моря у полярного круга очень приличный монастырь.
Видимо, из-за своей отдаленности Соловецкий монастырь пассионарно строил козни остальной стране, затевал религиозные войны и всякую смуту на всю Россию, за что всеми был очень уважаем. Именно отсюда, а точнее, с острова Анзер, начал свою реформаторскую деятельность сварливый патриарх Никон. Но здесь же он позднее встретил самое энергичное непонимание старцев-староверов, окончившееся восьмилетней осадой монастыря стрельцами и всеобщей поркой.
Кстати, сегодня Соловецкая братия на пороге новой религиозной смуты. Одни братья считают, что хороший монах должен молиться, а другие — что еще и работать. А поскольку теологические разногласия так просто не решаются, новой смуты на Соловках вряд ли удастся избежать.
Чувствовал особое значение Соловков и великий царь Петр. Он, как известно, сам обладал сильным биополем и чакру мог отыскать даже в болоте. На Соловки он зачастил.
А в 1702 году даже лично поставил на Большом Заяцком острове церковь в честь покровителя своего Андрея Первозванного. Церковь стоит до сих пор, а несколько раз в год в ней служат всенощную.
В большевистский период Соловки стали СЛОНом — Соловецким лагерем, опять же, особого назначения. Но об этом уже писанопереписано.
В застойные годы на Соловки постоянно ездили шестидесятники. Здесь они пели у костра песни про погоду и ходили с мольбертами смотреть закат. Дети шестидесятников, собираясь под видом московских студенческих стройотрядов, крепко выпивали и задорно гонялись за девками. И опять это были самые энергичные и критически мыслящие люди.
По количеству безумных проектов Соловкам мало равных. Монахи строили здесь оранжереи с ананасами и акклиматизировали у полярного круга садовый мак, рыли каналы между озерами и болотами и возводили дамбы, соединяющие необитаемые острова. Теперешние жители от них не отстают: пытаются разводить пчел и выращивать американское клюквенное дерево, чтобы накормить всю страну клюквой. Они также летают над морем на воздушном шаре и разрабатывают план строительства Соловецкой кольцевой железной дороги. А по секрету мне сообщили, что скоро на Анзере будут строить нефтяные платформы для Северного моря и пятизвездочные гостиницы «Хилтон».
С Москвой у Соловков связь особая. Монастыри строились здесь на московские деньги и под покровительством московских царей. На Соловках и раньше жили и сейчас живут много москвичей. Оставив свои городские квартиры, они годами не вылезают с островов. Возможно, это единственное место в провинции, где к жителям российской столицы относятся хорошо. Наверное, потому, что Соловки провинцией себя не считают. Архангельск или Мурманск, положим, — провинция. А Соловки — нет, не провинция. В Архангельск москвича жить и работать на веревке не затащишь. А на Соловки он сам едет. Причем не бежит из столицы, а именно едет. По некоторой внутренней необходимости. Бывают даже совсем странные и совершенно необъяснимые случаи — один московский турист приезжал сюда на экскурсию по профсоюзным путевкам целых 27 раз.
Трудник Никитка На Соловках нам встречалось много любопытных персонажей. Одним из них был, конечно, Никитка. Судьба послала его нам, когда мы с Дулей прогуливались вдоль стен монастыря. Никитка бежал вприпрыжку от поселка, размахивая на ходу длинными рукавами черного монашеского подрясника. Поравнявшись с нами, он озадаченно остановился. Выглядели мы с Дулей ничуть не лучше обычных оборванцев, но при этом были обвешаны дорогой фото- и видеоаппаратурой.
Никитка сначала пристально изучал нас, а потом решился.
— Хотите посмотреть музей резьбы по дереву? — А что? — на всякий случай неопределенно ответили мы.
Тут Никитка, явно почуяв добычу, принялся расписывать нам красоты народного творчества.
— Сколько? — задал необходимый вопрос Дуля.
В Никиткиных глазах запрыгали гоблины.
— Двадцать, — еще раз осмотрев нас, сказал он.
Гоблины запрыгали еще веселее.
—... с каждого, — исправился Никитка. — На восстановление храма.
— Идет, но ты ответишь на все вопросы, и мы будем снимать все, что захотим, — я достал 50 тысяч и принялся их разглядывать.
Никитка справедливо чувствовал подвох и колебался, но из правого глаза высунулся маленький застенчивый гоблин и с надеждой посмотрел в сторону магазина. Никитка сдался.
«Музей резьбы по дереву» оказался представлен двумя небольшими комнатами, в которых стояли «недорезанные крест и иконостас».
— Поклонный крест, по подбору молитв победитель, низложитель супротивника, будет стоять при входе в бухту... •— привычно забубнил Никитка.
Но не тут-то было: я достал записную книжку, Дуля включил камеру.
— Ну, рассказывай, кто ты и откуда, — начал я допрос.
Никитка обреченно сел на лавку, гоблины прикинулись невидимками и исчезли.
Как я и предполагал, Никитка был земляком. Жил он в Москве в районе Преображенской площади. Про таких говорят: родился с лобзиком в руках. С детства Никитка что-то ковырял, царапал, выпиливал. Получалось хорошо. Лет в десять он изрезал ножичком полированный шкаф. Родители выдрали его за это и отвели в кружок резьбы по дереву при доме пионеров Куйбышевского района.
Руки у Никитки были золотые, и вскоре он уже сам учил детей резьбе. Однажды Никитка пришел в церковь и увидел резной иконостас. Иконостас ему сразу понравился размерами и большим количеством мелких финтифлюшечек и загогулинок. Вскоре отрок уже резал дерево для московских церквей.
На Соловки Никитка попал случайно.
Приехал из любопытства, как до этого ездил в Крым с хиппи, и обомлел от благодати Соловецкой. А уж когда увидел в монастырской мастерской ножички, стамесочки и пилочки всякие, да еще неисчерпаемый запас деревяшек, понял, что нашел лучшее место на земле.
Стал Никитка при монастыре трудником и живет уже третий год. У него гораздо больше свободы, чем у монахов или послушников: может утреннюю службу проспать или в магазин сбегать, пока братия молится.
Осмотрев монастырь и побывав на службе в восстановленной надвратной церкви, мы снова пустились в путь. Теперь нашей целью был Большой Заяцкий остров. Новые приключения не заставили себя ждать.
Пропавшая дамба Целый день мы провели среди таинственных лабиринтов, дольменов и каменных курганов Большого Заяцкого острова. Здесь в середине второго тысячелетия до нашей эры племена предположительно протосаамского происхождения предавались своим мистическим культам мертвых. Однако и теперь валунные пирамиды, сложенные мохнатыми руками три тысячи лет назад, явно хранили языческие чары. Казалось, духи моря, леса, камней, рыб до сих пор не покинули свое жилище. Ощущение необычности места было настолько сильным, что временами просто терялось чувство реальности. Мы оказались в древнем святилище. Вели мы себя с соответствующим уважением к духам — старались не шуметь, были задумчивы, тихо говорили, мухоморов ногами не сшибали.
Конечно, ночевать среди могильников мы не захотели и, покинув Заяцкий около девяти часов вечера, решили идти на восточную сторону архипелага, чтобы остановиться на старой монастырской дамбе в проливе Южные Железные Ворота. Мы сразу же ошиблись в расчетах, полагая, что дойдем до дамбы часа за три. Кроме того, мы легкомысленно надеялись, что белые ночи будут продолжаться вечно, и вдруг оказалось, что мгновенно стемнело.
Чтобы не огибать бесчисленные заливы и мели и сократить тем самым путь, мы держались примерно в двух километрах от берега, который к часу ночи превратился в сплошную темную полосу безо всякой надежды на дамбу. В противоположность однообразной темноте берега море и небо постоянно меняли цвет. От ярко-оранжевого на закате до почти черного, цвета старого серебра, глубоко ночью. В какой-то момент вода и воздух слились, и мы перестали различать линию раздела. Появилась иллюзия живой колышущейся стены, окружившей байдарку на расстоянии всего 20-30 метров. Иногда казалось, что мы вот-вот упремся в упругую преграду, но соответственно движению стена беззвучно отступала. Понятия «верх» и «низ» постепенно утратили свою абсолютность, в результате чего пропала точность движений. Было очень тихо. И тут откуда-то справа появился небольшой, ярко светящийся клубочек, который с едва слышным шипением принялся плавно кружить вокруг байдарки. Мы были испуганы и зачарованы нашим неожиданным гостем. Что это было, я не могу сказать и сейчас. Может быть, НЛО или, хуже того, шаровая молния. Дни стояли жаркие, и в атмосфере накопилось много статического электричества. Я покрутил головой, но море было все так же пустынно и безмолвно.
Пппп...ых — и клубочек исчез.
— Ох, не к добру это, — высказал мучившее меня подозрение Дуля. — Ну ее к черту, эту дамбу, давай к берегу.
Мысль показалась мне исключительно своевременной. Развернувшись, мы пошли к берегу и почти тут же налетели на мирно спящего в воде тюленя, который с перепугу едва нас не перевернул.
Когда мокрые и перепуганные мы все же подошли к берегу, то еще около часа, рискуя переломать себе ноги, лазали в темноте по грудам мокрых валунов, разгружаясь и подыскивая место для палатки. Найдя наконец ровную площадку, мы поставили лагерь, наскоро поужинали и легли спать.
Проснувшись на следующий день к обеду, мы убедились, что стоим в самом центре злополучной дамбы, которую впотьмах приняли за берег.
Двое бывалых С севера в проливы пришла моряна — так поморы называют холодный ветер с Ледовитого океана. Мы уже обошли Соловецкий архипелаг, побывали на острове Анзер и вновь оказались в бухте Благополучия. Теперь пора возвращаться. Но в море туман и шторм. Сообщения с материком больше нет. Пословица, что пьяному море по колено, сложена явно не на Соловках. Два никогда не трезвеющих морехода, от рождения заточенных под карбас, отказываются везти за сто долларов на Анзер жирного бельгийского туриста. Размахивая руками, они пугают незадачливого путешественника ужасами Ребалды и Анзерского пролива. Нашу байдарку в проливе видели, и теперь мы в авторитете. Нас угощают «Примой», предлагают свозить на рыбалку.
— Да, непогода, дует помаленьку! — участвуем мы в разговоре.
Сидя с нами на ступеньках старинной «магазеи», мужики уважительно кивают, курят.
В четыре из Мурмана приходит вызванный по рации траулер «Салатса». В шесть вечера на монастырском причале в бухте Благополучия он берет на борт 80 туристов, застрявших на Соловках. В бухте, прикрытой с севера и востока холмами, тихо и тепло. Туристы рассаживаются вдоль бортов на брезентовых и пластиковых табуреточках, достают удочки, фото- и видеокамеры. Они явно не подозревают, что их ждет.
Шторм шесть баллов, волны выше траулера. Мы взмываем над водяной вершиной, корма валится влево, черпает воду, следует новый удар в корпус, и потоки воды заливают «Салатсу».
Три с половиной часа спустя «Салатса» приходит в Кемь. Ночью уезжаем в Москву.
ПЕТР КАМЕНЧЕНКО
P. S. Обетный крест По берегам и островам Белого моря стоят десятки простых деревянных крестов. Как рассказали нам соловецкие монахи, кресты эти двух видов — поклонные и обетные. Первые призваны напоминать людям о бренности земной жизни, о душе, о Боге и служат очищению земли и души от всяческой скверны. Другие, обетные кресты внешне ничем от первых не отличаются. А поставлены в знак благодарности за спасение на море или в честь благополучного окончания какого-либо предприятия. На мысе Ребалда, северо-западной оконечности Соловков, мы поставили деревянный обетный крест — в память о нашей соловецкой одиссее.
Журнал Столица номер 18 за 1997 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 1
Номер Столицы: 1997-18
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?