•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Замужем за Швейцарией

Получилось так, что Андрей Колесников съездил в Швейцарию. Горя, конечно, в этом нет, но и радости особенной тоже. Сидишь тут в Москве, маешься в напряженном ожидании очередного заседания Совета Межпарламентской ассамблеи стран-участниц СНГ, а кто-то Швейцарии посещает. Хорошо однако, что из этой некрасивой истории вышла все-таки польза. В зарубежной стране Колесников встретил множество москвичек, которые, как выяснилось, полюбили теперь выходить замуж за состоятельных и робких швейцарцев. Из этих иностранных дел у москвичек получаются такие невероятные истории, что описать их в состоянии только Колесников. В частности, потому, что кроме него никто из нас Швейцарию в последнее время как-то не навещал.
Ну был я в Швейцарии. Все там видел. Все теперь знаю.
Красивая страна. Сыто, богато, скучно. Замечательно.
Встретил я там и наших людей, москвичей. В Цюрихе, к примеру, мы освоили одну улицу — Банхофштрассе. Это самая дорогая улица в Швейцарии. Там магазины и банки.
В каждом банке и магазине, если вы вообще решитесь туда зайти, при входе на столике вас встретит табличка в золоченой рамочке: «Здесь говорят по-русски». И говорят.


С нашими людьми я знакомился и на Банхофштрассе, и в ленинском ресторане «Одеон», и на их игрушечных альпийских полях. И наши люди охотно узнавали во мне соотечественника и вступали в контакт. А говорят, что русские за границей не замечают друг друга. Так вот не было этого, не было. А встречались в основном женщины, москвички. Не знаю почему. Но это хорошо, мне понравилось.
Хотелось понять что-нибудь про них в далекой Швейцарии. Не удалось. Но, может, у вас получится. Мое-то дело рассказать.
Веревки бы делать из этих людей Москва, Историко-архивный институт, нелюбимая работа, зато любимый муж и любимая дочь. Дочь часто болела. В больнице, навещая любимую дочь, любимый муж влюбился в медсестру. Она ухаживала за его дочерью, он ухаживал за ней. С Валей тут же решил развестись. Она умоляла остаться. Развелись.
Тут один дальний знакомый и рассказал ей про своего приятеля.
Сорокапятилетний состоятельный несмелый реставратор из Швейцарии хотел поближе узнать русскую женщину. Предлагал приехать к нему.
А она согласилась. Предстояло лететь самолетом, и она долго думала, прежде чем решиться. Когда-то, очень давно, она уже летала один раз. В Симферополь вроде. Ей не понравилось, трясло, было страшно, приземления ждала как второго рождения.
Второй полет отличался от первого. Реставратор побеспокоился о ней: летела она бизнес-классом авиакомпании Swissair. Как только взлетели, перед ее глазами оказался плоский экран компьютера, и она узнала сразу все: схему маршрута, скорость, время в пути, высоту... Цифры все время менялись, она как будто сама была за штурвалом. Страха не было.
Потом стюардесса, что-то такое рассмотрев в ней, и в самом деле пригласила ее в кабину пилотов. Валя, вздохнув, пошла как на казнь.
Пилоты поздоровались с ней и рассказали, чем, собственно, заняты: вот грозовое облако, вот так мы его сейчас будем огибать, вот так мы его огибаем... Потом-то она узнала, что пилоты поступают так со многими пассажирами, политика компании, чтобы все было на виду.
Но это потом.
Совершенно ошалевшая, она вернулась в кресло, ей принесли вина, она выпила, потом сразу коньяка, все бесплатно, ей стало легко, потом по упоминавшемуся монитору ей показали кино с Чарли Чаплином... Она прилетела в Цюрих абсолютно счастливая. Но радости только начинались, Поразило ее все, что поражает наших людей за границей: страна, вылизанная до блеска альпийскими коровами с колокольчиками, магазины, новый трехэтажный дом реставратора.
Валя жила у Паоло больше месяца. Он реставрировал церкви, очень хорошо зарабатывал. У него были трое рабочих, которые ухаживали за огромным садом. Он сразу сказал им, что приехала хозяйка, и распорядился во всем ее слушаться. Спустя две недели ей казалось, что она жила так всегда, спустя три недели она была уверена, что всегда и будет так жить. Павлик сказал, что поженятся они в Сибири, — он был наслышан про ужасы этой страны и хотел, чтобы церемония запомнилась. Она смеялась и со всем соглашалась. Он дал ей, по ее представлениям, очень много денег — на самую теплую шубу.
Как-то утром она вышла в сад и подумала, что начинает холодать.
Валя позвала работников Павлика, приказала им поскорее собрать все помидоры и занести в помещение (все это время она изо всех сил учила итальянский, на котором разговаривают в этой части Швейцарии, вот он и пригодился). Рабочие переглянулись и сделали, что она сказала. Она велела расстелить в одной из темных комнат несколько одеял, разложила на них помидоры и стала ждать Павлика.
После этого случая он не разговаривал с ней три дня. Уходил наверх и запирался в своем кабинете. Ужинал в ресторане.
Через три дня он вышел к ней, извинился и сказал, что уже много лет сам собирает помидоры с ветки почти круглый год. Что для него, старого холостяка, то, что она сделала, было страшным ударом. И что он, посидев три дня взаперти, понял, что он круглый дурак и что любит ее. А она сказала, что становится все холоднее и она опасается еще за перец. А потом она сказала, что возвращается домой. Павлик не стал возражать и сразу купил ей обратный билет.
Вернувшись, обняв двадцатилетнюю дочь и десятилетнюю собаку, она первым делом купила себе шубу и заказала для нее пуленепробиваемую дверь. Про Павлика забыла довольно быстро, хотя подруги, отчаянно болевшие за нее весь этот месяц, кричали ей, что она дура.
«Я же его не люблю», — вяло оправдывалась она. Красавица подруга, пару месяцев назад удачно женившая на себе толстопузого коротышку итальянца — зубного техника с двумя детьми — только материлась в поисках аргумента.
Зимой Павлик сам приехал к ней. До этого он никогда не был за границей, и собраться в Россию было для него поступком таким же невероятным, как жениться. Она надела шубу, и они пошли гулять по двору. На них оглядывались: известная всем мадам в неизвестной шубе и неизвестный всем, интригующий, с нездешним коричневым загаром человек при ней. Ей опять показалось, что надо бы выйти за него замуж. Загорелый Павлик уже не настаивал на Сибири и готов был расписаться с Валей, где ей угодно.
В общем-то, она полагает, что он сам все и испортил. Вечером, выходя из ванной, заметил, что на полу мокро, и сказал, что надо подтереть. Она драила пол в ванной, он сидел на кухне и курил.
А она, скрипя зубами от холодной ярости, думала: вот тебе, а не жениться.
Сейчас Валя живет в своем Новогирееве. Все подружки разъехались — в Америку, в Германию, в Италию. Недавно заехал бывший ее приятель, парикмахер. Она сгоряча все ему и рассказала. Он ей потом стихотворение посвятил. Начиналось так: Не фотография в багете, Не бытовая электроника, А только килограмм спагетти Остался после макаронника.
Глупое, злое стихотворение, она дальше не стала читать и порвала письмо.
Но ведь история-то еще и в том, что встретил я ее не в Новогирееве, нет. А в аэропорту города Цюриха. Она прилетела в Швейцарию одним со мной самолетом и теперь стояла перед таможней, близоруко щурилась куда-то в стеклянную стену и вполголоса ругалась: — Черт возьми, да где же он, паразит? — Помочь вам? — я был участлив.
— Да уж вы поможете... — снисходительно посмотрела она на меня. — Стену тут поставили стеклянную, два года назад не было, вроде специально для того, чтобы встречающих издалека было видно.
Швейцария! А толку-то? Где он? Потом вместе, раз уж никто не встретил, ехали на такси в город.
Там часа три в каком-то ее любимом баре она мне всю свою историю на удивление охотно и рассказывала.
— Так что же ты, Валя, опять сюда приехала? — не удержался я.
Мы как-то быстро перешли на ты.
— Да ведь он опять пишет. Звонит без конца. Съезжу еще разок, посмотрю на его поведение. Да и страна нравится. А тебе разве не нравится? — А я еще не знаю, — говорю. — Я тут первый раз.
— Понравится, — уверенно сказала она. — Про швейцарцев какие-то странные вещи в Москве рассказывают. Все почему-то уверены, что они какие-то надменные. А они хорошие люди, приветливые, беззащитные.
— Какие-какие? — Беззащитные. Из них же веревки можно вить. Я же тебе только что рассказывала.
И она поехала в Лугано вить веревки из Паоло, который почемуто не встретил ее в аэропорту.
Жизнь без сварщика Вот вам тихий, удивительной красоты городок Люцерн. Гора Пилат, на самую вершину которой вас поднимет фуникулер, а самая крутая в мире железная дорога с наклоном в 48 градусов произведет на вас нужное впечатление. На неплохом русском языке вам довольно толково перескажут содержание местной легенды о драконе с каменными крыльями.
Так, как ее пересказывали и мне, в полном соответствии с текстом буклета, отпечатанном все на том же русском языке: «Летом 1421 года огромный дракон парил над Пилатом и крестьянином Штампфли, который потерял сознание от эмоционального шока. Когда он пришел в себя, он обнаружил кровяной камень, из которого вытекали ручейки крови с камнями дракона, которые обладают лечебными свойствами, что было официально установлено в 1509 году. Сказочная заснеженная вершина находится на высоте 2132 метра».
Такая уж легенда.
Вот на этой-то вершине я с Юлей и познакомился. Она была с мальчиком лет восьми и громко рассказывала ему про прекрасную Швейцарию. А имела полное право.
Швейцария сверху была прекрасна, восхитительна или какие там еще есть слова.
Она обрадовалась соотечественнику, попросила сфотографировать ее с сыном и пожаловалась, что сколько уж живет в Люцерне, а такую красоту видит первый раз, потому что до сих пор было лень.
У нас было время поговорить, пока вагончик, наклонившись на законные 48 градусов, спускался со сказочной заснеженной вершины.
У Юли была хорошая семья. Счастливый муж, довольный сын.
Только она сама последние годы не то чтобы несчастной была, а так, маялась отчего-то. Как-то Юлин муж заметил, что жена склонилась над книгой. Он был потрясен. Ничего подобного за последний десяток лет в их, в общем-то, безоблачной семейной жизни не было. Он встревожился. Но что с ним стало, когда увидел, что она читает...
Учебник немецкого языка. Через полгода они развелись.
Она ему ничего не объясняла. Он, гордый рабочий человек, сварщик, хоть и не понял, что произошло, однако и не спрашивал.
Юля работала машинисткой в одном учреждении, которое старательно пыталось наладить связи с далекой Швейцарией. У начальника ее отдела частым гостем был известный в Швейцарии юрист. С Юлей его сдружил секс. В шестьдесят лет с тридцатитрехлетней женщиной он вспомнил все и так близко к сердцу принял происшедшее, что вернулся домой в Люцерн, позвал взрослых детей и жену и объявил о своем решении. Практичный до сих пор человек, он не потерял рассудка и дождался, пока то ли детям, то ли внукам исполнится какое-то количество лет, чтобы после развода оставить при себе побольше имущества и денег. Очевидно, он понимал: молодой жене потребуется и то и другое.
Юля продолжала работать машинисткой, а для души училась на курсах ДОСААФ водить автомобиль: она узнала, что у ее будущего мужа их два.
Все это было год назад. Семилетнего сына она взяла с собой в Люцерн. «Мерседес» разбила, как только приехала. Сразу после починки опять разбила. Теперь уже не бьет, любит кататься по Люцерну, хотя где там и кататься-то. Очень любит своего шестидесятидвухлетнего мужа и забыла про Россию.
Пускание пыли Она уехала из СССР уже на исходе советского времени вместе с русским мужем. В Ленинграде, где жила до Москвы, они давно уже были под вопросом. Это была большая компания — мальчики и девочки из влиятельных партийных семей. Как-то выпили, вышли всей компанией на улицу, нашли какие-то палки и с ними наперевес бросились брать Зимний дворец.
Не взяли. Их всех арестовали, потом, после пары телефонных звонков, отпустили. Но, видно, тогда их и поставили под сомнение. В общем, Элла была вынуждена переехать сначала в Москву, а потом в Швейцарию. Муж сразу по приезде увлекся юной проституткой и подал на развод. Она смогла устроиться на хорошо оплачиваемую работу (по специальности Элла — программист), а потом вдруг взяла кредит и занялась устройством русского ресторана в самом сердце Лозанны.
Я был в этом ресторане. Очень хорошо. Настоящая русская кухня, сказали мне швейцарцы, котлеты по-киевски, украинский борщ, вареники, из напитков кока-кола, таллинское пиво, шведский «Абсолют». Русский ресторан процветает.
Хозяйка охотно рассказывает про свое одиночество в Швейцарии.
Ей не очень нравятся швейцарцы. Говорит, когда открывала ресторан, очень боялась, что все ее знакомые будут плеваться. «Как же так, —• спрашиваю, — ты же только что сказала, что они хвалили еду, которую ты готовила, когда приглашала их в свой дом?» — «Конечно, — отвечает, — когда швейцарцы едят даром, всегда хвалят взахлеб. А когда тратят свои деньги, разборчивы». Но местным понравилось тратить свои деньги в ее ресторане.
Еще ей очень не нравится, что швейцарцы по любому поводу судятся между собой. Это отвратительно. Из ее ресторана как-то вышла нетрезвая пара, поскользнулись, уже на улице, и дама подвернула ногу. Так подали на Эллу в суд, и она потом платила этой гулящей паре.
Оказалось, Элла не должна была им наливать, раз видела, что они уже нетрезвы.
Элла считает, что вся Швейцария — один большой блеф, пускание пыли в глаза друг другу и иностранцам. Иллюстрирует эту мысль таким, скажем, примером. Ее знакомая похоронила отца. На следующий день зашла к Элле и рассказывает: «Так все было красиво, милая... Кузен так печально оделся... А потом... Боже, как мы потом красиво пели...» Так что о партии со швейцарцем она и не думает. Присмотрела как-то одного русского. Все ничего. Так он напился и в аварию попал.
Суд, кроме большого штрафа, присудил ему прибор в машину. Пока не подышишь в трубочку этого прибора и машина не убедится, что ее водитель трезв, не заведется. После такого случая Элла потеряла к этому человеку всякий интерес. Как представлю, говорит, что сажусь к нему в машину, а он в трубку с прибором дышит, прежде чем поехать...
Трудное слово На русских в Женеве пожаловалась мне и одна швейцарка. Честно говоря, ну и профессию она себе выбрала. Сама во всем виновата. Выучила русский язык и стала переводить в швейцарских судах процессы, в которых участвовали наши люди.
Мы встретились как-то вечером у общих знакомых в богатом пригороде Цюриха (у меня есть такие знакомые, вот на что я намекаю).
За ужином Тереза выглядела расстроенной. Да и не скрывала этого.
— Может, вы мне как-нибудь поможете? — сказала.
Тут все и выяснилось. Днем она переводила на процессе: одного москвича обвиняли в изнасиловании юной швейцарки. Это был видный москвич, воевал в Афганистане, теперь у него свой бизнес в Женеве. Девица, по его словам, сама все сделала. Соблазнила его, а потом подала в суд.
В суде потерпевший держался дерзко и говорил быстро. Но переводчица все успевала.
— Я не смогла перевести только одно слово, — расстраивалась она. — Он, когда обращался и ко мне, и к судье, и к девушке этой, все время произносил одно слово, а я не могла перевести. Может, вы знаете? — Да какое слово-то? — заинтересовался я.
— Мандавошка, — с трудом выговорила она, сверившись с какой-то бумажкой.
— Знаю я такое слово... — помявшись, признался я.
Но перевести так толком и не смог.
Пока не хочется И еще нескольких москвичей встретил я в Швейцарии. И все были довольны. Все у них там хорошо. Один на днях нырнул в Женевское озеро, а вынырнул с новеньким гоночным велосипедом. Двадцать две скорости. Нисколько не удивился и был очень доволен. Подкачал шины и ездит теперь на нем. Я ему сказал: — Ты бы поискал там на дне еще. Наверняка где-то и хозяин болтается.
Он улыбнулся мне поощрительно и ничего не ответил.
Так и остальные. Радуются. Знают, чего хотят. Кто не знает, догадывается. По Москве, конечно, скучают. Могут и заплакать. Но возвращаться не хотят. Что за люди? Так я толком и не разобрался.
Чтобы разобраться, надо тут, видно, самому пожить хоть полгода.
Бизнесом заняться. В озеро понырять. Но что-то пока не хочется.
АНДРЕЙ КОЛЕСНИКОВ
Журнал Столица номер 18 за 1997 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 0
Номер Столицы: 1997-18
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?