•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Наташа Шарымофф - женщина нашего времени

Начало
Не так давно мы с Панюшкиным обсуждали один противоестественный предмет. А именно советскую власть. Мы говорили о том, как нам повезло, что мы ее все-таки застали. Мы, заканчивавшие школу в 86-м вполне сознательные раздолбай, четко и выпукло помним пионерию, комсомольские собрания, комплексные ленинские планы учащихся, уроки по «Молодой гвардии» и песни Валентины Толкуновой. Мы еще застали квартирные концерты Мамонова, арест Жанны Агузаровой (тогда Иванны Андерс), полуподпольные хармсовские конференции. Мы — последнее поколение, красившее волосы чернилами и зеленкой и покупавшее лаковые туфли за три рубля на Тишинке. Смешно и странно сознавать, что люди, всего на пять-шесть лет младше нас, ничего этого не помнят.
Им кажется, что ночные клубы были всегда. Что фирма «Дизель» — извечная принадлежность московского пейзажа. Что телепрограмме «Кафе Обломов» скоро исполнится сорок лет, а ее бессменному ведущему АК Троицкому — сто семь. Недавняя история представляется им в анилиновых цветах «Старых песен о главном», а недавняя география — в виде карты вещания «Европы-плюс». И самые продвинутые, самые модные из них по-щенячьи комичны в своем радикальном запале: ругают «Иванушек International» и не знают, что «Иванушки» — это музыка небесных сфер по сравнению с Тынисом Мяги; презирают «Санта-Барбару », не ведая, что это чистый Фасбиндер рядом с телехитом моего детства «Карл Маркс: молодые годы».
Юные, здоровые, с белыми зубами во рту и серебряными серьгами в носу, в белых носках с кровавым подбоем, жизни вы не знаете, вот что. Не знаете, что 32 зуба — это роскошь, 40 градусов — необходимость, а из 108-го отделения милиции можно попасть прямо на Пятую авеню. Так вот, мои маленькие друзья, выключайте к чертям собачьим своего Курта Кобейна, попросите у мамы с папой кассету женщины Хаген Нины Адольфовны, садитесь-ка поудобнее и слушайте, что я вам расскажу. Я расскажу вам про одного человека, который любому из вас даст сто очков вперед по радикальности, модности, экстравагантности, молодости и здоровью. Вы не застали советскую власть, и поэтому вы никогда такими не будете. Радуйтесь.


Или завидуйте.
Как закалялась сталь В 78-м году, когда мне было девять лет, а вы пихали в рот погремушки в виде светофора, молодая женщина Наташа Шарымова уехала в США. Собственно, не то чтобы она прямо так взяла и уехала, а просто один из кагэбэшных кураторов ленинградского Союза композиторов, где Наташа тогда трудилась, посоветовал ей покинуть советскую родину. В доказательство того, что Родина к такому повороту событий вполне готова, Наташе в течение двух недель был предоставлен вызов от незнакомых жителей враждебного государства Израиль. На вопрос о дочке Наташе ответили, что ее воспитание целиком и полностью будет доверено отцу, с которым Родина расставаться не собирается. И поскольку альтернативой отъезду была посадка, Наташа уехала.
За плечами остался самиздатский журнал «37», нищая юность, первые вызовы в КГБ, первые посадки друзей, работа фотолаборантки в Институте челюстно-лицевой хирургии, куда Шарымову устроил отец Бродского, предосудительная дружба с диссидентами и иностранцами — словом, все то, что так быстро забыли, простили и превратили в подлую сказку о Великой державе, в песню о главном.
Шарымова поселилась в Нью-Йорке. Сначала она разбирала почту в адвокатской конторе. Потом стала работать в фотоателье.
А затем принялась преподавать русский язык в Свято-Сергиевской гимназии, куда ее порекомендовал Бродский. В ее нью-йоркской жизни были все необходимые составляющие обычного эмигрантского эпоса. Работа в легендарной газете «Новый американец». Сложные приятельские отношения с Довлатовым. Обыденное «ты» с Бродским. Трагикомические приключения с поисками работы. Об одном из них она до сих пор рассказывает с усмешкой.
Оно и вправду занятно — типично и в то же время по-шарымовск^.
индивидуально.
Знакомые привели Наташу в некую ювелирную фирму, торговавшую золотыми цепочками. Ей предложили плести эти самые цепочки.
Выдали тоненькие крошечные золотые колечки, записали адресные и анкетные данные и пожелали успехов в труде. Шарымова в этот вечер собиралась с подругой в оперу. Перед тем как уйти, Наташа спрятала золото между страницами женского журнала, склеила эти страницы по краям скотчем и поставила журнал среди книг Вернувшись из оперы, как вы понимаете, она нашла квартиру взломанной и разгромленной. Книги были разбросаны, мука и сахар высыпаны на пол, все как положено. Но золото грабители не нашли. На следующий день Шарымова благополучно сдала его хозяевам фирмы, отказавшись от столь заманчивой ювелирной карьеры.
Примечательным в этой истории мне кажется одно — счастливый конец. Это загадка Шарымовой: самые дикие ситуации ее жизни разрешаются хэппи-эндом.
До какого-то момента — сейчас самой Шарымовой трудно определить до какого — Наташина эмигрантская биография не выходила за рамки обыкновенной. Но постепенно кошачье любопытство, неразумная храбрость и отчаянный темперамент сделали из нее ту самую Наташу Шарымофф, о которой я уже слышала как о совершенно легендарном персонаже. Именно персонаже, потому что на некоторое время это фактически стало ее профессией.
Еще работая в адвокатской конторе, сидя совсем без денег, живя в гостинице для иммигрантов, Шарымова, скажем так, ни в чем себе не отказывала. Если она хотела куда-то попасть, а у нее не было билета, приглашения или знакомых участников развлекательного мероприятия, она создавала этих знакомых на ровном месте, прямо перед входом в театр, клуб или галерею. Экстравагантная русская блондинка стала появляться на всех модных нью-йоркских вечеринках. Благодаря своему другу Эдику Эрлиху, fashion illustrater'y, Наташа стала попадать туда, куда вообще никого не пускали без специальных приглашений.
Вместо кропотливых и вдумчивых поисков нудно-пристойной работы она осваивала необъятную географию нью-йоркских клубов.
Управляющая иммигрантской гостиницей была страшно возмущена шарымовским порханием и потребовала, чтобы Наташа из гостиницы съехала. «Да без проблем, — легко согласилась бывшая диссидентка Шарымова, — только сначала я позвоню своим друзьям журналистам и телекомментаторам, уж чем-чем, а этим-то добром я давно обзавелась». Американская тетка заткнулась, и Шарымова прожила в гостинице ровно столько, сколько ей было удобно и угодно.
Вскоре ее стали узнавать. Потом приглашать в качестве персонажа на презентации и съемки клипов. Например, парфюмерная фирма устраивает презентацию своей продукции. Презентация ознаменована вечеринкой. Но фирма отлично понимает, что фотографам совершенно неинтересно снимать просто человечков с бутербродами. Так вот, чтобы фотографам было, что снимать, на презентацию приглашают пару-тройку экстравагантных личностей.
Деньги за это платят небольшие, зато можно завязать новые знакомства и попасть в модные журналы. Так Шарымова познакомилась с Энди Уорхолом и Грейс Джонс. А потом из party-goer она превратилась в party-giver. Она устраивала вечеринки и приемы, гастроли и съемки.
Как-то Довлатов сказал ей: «Ты думаешь, что у тебя праздник будет всегда? Не надейся».
Довлатов ошибся.
Повесть о настоящем человеке — Наташа, когда и почему вы решили вернуться? — А я совершенно не решила вернуться. Я просто сейчас здесь живу.
Я услышала о Шарымовой в начале перестройки. Она устраивала американские гастроли Ахмадулиной, кажется. Потом кто-то из моих впервые выехавших друзей у нее останавливался. У нее вообще вечно кто-нибудь останавливался и подолгу жил у нее на голове. Например, один из моих приятелей-«оберманекенов» Женя Калачев.
Шарымова устраивала «Оберманекенам » концерты, съемки и вообще знакомства. Потом я увидела ее фотографии среди других воспаленных впечатлений путешественников. А году в 92-м я познакомилась с ней в клубе «Эрмитаж;». К тому времени у нас было столько общих знакомых, что и она уже обо мне знала. У нее у первой я увидела на пальцах перстни размером с голову ребенка.
Перстни — это было первое, на что я обратила внимание. Хотя нет, вру. Метким глазом опытной московской сплетницы я отметила, что модельер Бартенев пришел на вечеринку в «Эрмитаж » с телохранителем небесной красоты и немолодой дамой в перстнях и с тазом клубники. Вскоре выяснилось, что телохранитель — на самом деле директор, дама с клубникой — Шарымова, а вечеринка — собственно, ее день рождения.
Кругом была обычная эрмитажная жизнь. Художники-авангардисты плясали техно. Этот вид зрелищ тогда назывался «старость — радость». В углу над златом очередной жертвы чахла Рената Литвинова. Напитки стоили безжалостно дорого. Противно, одним словом.
Но Шарымова все исправила. Во-первых, напитки она привезла с собой. На мой робкий вопрос, что, может, здесь вообще-то нельзя с собой, она вскинула брови и заметила: «Это кто же мне тут может запретить? Света Виккерс (в то время управляющая и совладелица клуба. — Д. С), что ли? » На этой реплике Виккерс, знакомая всем московским тусовщикам своим злым языком и боевыми манерами, подрулила к шарымовскому длинному столу и с подобострастным трепетом облобызала именинницу. Во-вторых, на собственный день рождения Шарымова дарила всем гостям подарки. В-третьих, она наставляла нас, как не тратить лишних денег, объясняя, что тратить их — это дурной купеческий вкус. Потом она плясала, предварительно потребовав поставить другую музыку. Именинница, как выяснилось, уже жила в Москве...
— Я переформулирую вопрос, — спрашиваю я Шарымову уже теперь, в 1997 году. — Как вы попали на работу в клуб «Пилот»? — Ну-у, «Пилот» совсем не был моей первой работой в Москве.
Я приехала сначала на два месяца, но вскоре мне предложили службу офис-менеджера на «Голосе Америки». Я согласилась и осталась. Клубная жизнь в Москве тогда только расцветала, все были ею страшно увлечены, но никто толком не знал, что это такое. Ну музыка, ну выпивка, танцы, дядьки с кошельками, снимающие девочек. А еще-то что? Мне, конечно, после Нью-Йорка было немного смешно на это смотреть. Но с другой стороны, люди довольно быстро усвоили что к чему и стали устраивать вечеринки. А поскольку у меня был кое-какой опыт в этом деле, меня позвали в «Пилот». И я вместе с Марьяной Полтневой стала устраивать там разные приключения — латиноамериканские, джазовые, Новый год, когда барана перед клубом жарили,. Отличное было событие. Сама не знаю, почему я решила, что необходимо на морозе жарить барана? Но получилось очень правильно. Потом хорошая была вечеринка «Си ю лейтер, аллигейтер» с мясом аллигатора. Но это все-таки в другом жанре, поскольку в нее денег было вбухано до черта. А самое ценное — это когда на небольшие деньги делается действительно классное шоу.
— Наташа, ради Бога, простите меня за бестактность, но я вынуждена задать вам вопрос, который интересует всех, кто впервые с вами сталкивается. В том числе нашего главного редактора...
— Пожалуйста, задавайте. Я не боюсь бестактных вопросов.
— Видите ли, все удивляются как это так получилось, что вы... ну в общем, что вам... ради Бога, простите...
— Понятно. Вас интересует, почему немолодая, прямо скажем, дама занимается программами молодежных ночных клубов. Вы это хотели спросить? -Да.
— Отвечаю. Я занимаюсь этим потому, что мне это нравится, потому, что я умею это делать, и потому, что это моя работа.
— Наташа, но почему вы, образованная, пишущая, подруга Бродского и Довлатова, занимаетесь тем, что устраиваете развлечения для малокультурных мальчиков и девочек? — Ну, во-первых, я не была подругой ни Иосифа, ни Сережи. Я, скажем так, была с ними связана биографически и исторически. О Бродском, на мой взгляд, вообще никто не мог бы сказать, что дружил с ним: Иосиф был очень отдельный человек; а с Довлатовым у меня были почти родственные, но достаточно сложные отношения.
Во-вторых, сама постановка вашего вопроса представляется мне неверной. Клубная жизнь — это, безусловно, часть культуры. Сами формы культуры изменились, и я вас уверяю, что хорошая вечеринка в Нью-Йорке может стать главным культурным событием сезона.
Что же касается мальчиков и девочек, то мне кажется очень симпатичной и правильной позиция тех представителей идеологии политкорректное™, которые считают, что разный уровень образования так же не имеет значения в общении, как разный цвет кожи. Да и потом рейв, хаус, которые они любят, — это совсем не так плохо. И ди-джеи в Москве появились вполне квалифицированные. Вы в этом разбираетесь? — Нет, конечно.
— Ну и зря. Вот я вам как-нибудь дам диски послушать...
Устыдившись собственной некорректности и дикости, я опять выдумываю новую формулировку все того же вопроса: — Наташа, что вам в этой работе больше всего нравится? — Ох, это очень трудно сформулировать... Пусть это звучит несколько громоздко и не по-русски, но я бы сказала так: смысл этой работы в том, что вы даете людям то, чего они еще не знают, что хотят.
Вот. Они еще не знают, что им это очень понравится, а вы это предугадываете.
— А почему вы ушли из «Пилота »? — Так случилось.
— Вы жалеете? — Как вам сказать... Я с удовольствием вспоминаю то время, но сейчас мне тоже очень хорошо. Я вообще ни о чем никогда не жалею — ни о квартирах, ни о мужчинах, ни о прежней работе, я легко переезжаю, легко меняю среду. Знаете, эмиграция научила меня очень важной вещи: любить без привязанности.
— Это буддистский принцип.
— Да, это буддистский принцип.
— Вы исповедуете буддизм? — Совершенно верно.
Русский лес — Наташа, что вы собираетесь делать? — Я собираюсь пойти учиться на ландшафтного архитектора.
— Нет, вы меня не так поняли, что вы собираетесь делать сегодня? — Да как обычно. Сначала я должна быть на «Голосе Америки», потом я еду на свою вторую работу в радиоклуб «Гвозди», там у меня несколько встреч. А потом иду на занятия по буддизму.
— А можно на каком-то этапе к вам присоединиться или просто провести с вами день? — Да ради Бога. Только на «Голосе Америки » вряд ли вам будет интересно, у меня там куча чисто административной работы, так что приезжайте прямо в «Гвозди ».
На самом деле я знаю, что такое офис-менеджер. И хорошо себе представляю Шарымову, сдержанную, корректную, с легким ароматом буржуазности, как и положено в государственных учреждениях.
Поэтому на «Голос Америки» я не поехала.
Я еду в «Гвозди » на Большую Никитскую. Я знаю этот адрес — когда-то здесь был знаменитый ДК медиков. Здесь играл спектакли театр Марка Розовского, у которого тогда еще не было помещения.
Здесь было одно из первых легальных выступлений Пригова Дмитрий Алексаныча, здесь пела группа «Средне-русская возвышенность», в которой... впрочем, слишком долго объяснять. Теперь здесь артистический клуб и ресторан «Гвозди », который мне очень нравится и в котором Наташа Шарымова работает промоушн-директором.
Ей тоже здесь нравится. Ей нравятся молодые толковые администраторы «Гвоздей », у которых «много вкуса и много желания сделать что-то по-настоящему интересное ». Ей нравится, что во дворе строят специальный зимний павильон, где будут подогреваться пол и прозрачные стены. Ей нравится здешняя фирменная водка «хреновуха», хотя сама Наташа не пьет. Здесь ей хорошо. Здесь я вижу Шарымову за работой.
Работа как работа. Серьезная такая, с некоторыми элементами дикости. То Наташа отправляет факсы. То звонит куда-то. К ней приходят двое кубинцев с гитарой и подобием губной гармошки, чтобы показать варианты своей программы. Шарымова откопала их на вечере у американского посла. Кубинцы будут выступать в «Гвоздях» на латиноамериканской вечеринке, но когда Шарымова узнает, что они поют русские романсы, — а кубинцы при этом вполне настоящие, смуглые такие, гладкие и блестящие, совсем нерусские, честно говоря, — в ее глазах загорается огонь энтузиазма и она быстро что-то записывает в одну из своих бесчисленных тетрадок. Потом приносят афишки-флайеры, которые она раздает распространителям. Одна из распространителей, как выясняется, была когда-то дворником в этом районе. Шарымова с оживлением беседует о преимуществах дворницкой профессии. Потом она обсуждает с художником макет пригласительных и бланков, пересыпая речь какими-то неведомыми мне полиграфически-компьютерными терминами. Вид у нее при этом необычайно важный. Потом юный и маловразумительный директор какой-то музыкальной группы предлагает план выступлений своих протеже. Параллельно ей беспрерывно звонят журналисты, музыканты, модельеры, телевизионщики. Она терпелива и любезна. Показывает мне кассету: — Вот. Группа «Совместное предприятие». Очень даже ничего.
Первый раз послушала — отлично. Во второй раз мне меньше понравилось, уж очень старомодно показалось. Сейчас в третий раз послушаю и решу, нравится мне или нет.
Я хожу за ней хвостом или тихо сижу в углу и с интересом наблюдаю, как очередной посетитель переживает плавный переход от удивления по поводу ее возраста к неверию в ее возможности и восхищению ее компетентностью в финале. Ее окружают люди намного более молодые, и она прекрасно себя чувствует среди них. Я смотрю на это и не могу отделаться от ощущения, что все они — и ее молодые начальники, и ее молодые подчиненные, и случайные посетители и собеседники — плохо понимают, что она такое, какая это находка для клуба, для музыкантов, для этого места и времени.
Ее американская закалка, диссидентское упрямство, эмигрантский авантюризм, эрудиция, обаяние, светские знакомства и богемные связи — ведь она знает всех, и все знают ее, а это, кстати, совсем не одно и то же — все это делает Шарымову почти энциклопедией опыта целого поколения и в то же время целого класса, типа людей.
У нее биография старухи и будущее школьницы. Интернациональная богемная легкость мирно уживается в ней с чисто российской монументальной эксцентричностью. Из «Гвоздей» мы едем в буддистский центр «Ямское поле».
Буддизм Буддизму Шарымовой два года. Она все здесь знает, хотя ни с кем особенно не сближается. Заняв место в зале, мы идем обедать в вегетарианский буфет. В буддистском вегетарианском буфете Шарымова выбирает борщ. Здесь же она немедленно встречает какого-то знакомого по эмиграции писателя, который дарит ей новую книжку. Я норовлю улизнуть, но Наташа настаивает, чтобы я дождалась начала лекции.
— Хотя бы общую молитву послушайте, — укоризненно говорит она, — может, это главный шанс в вашей жизни.
Моя бетонная приверженность православию ее ничуть не смущает.
И я остаюсь выполнять свой профессиональный долг.
Признаюсь, я смущена как тем, что присутствовала там, где мне со всех точек зрения быть не положено, так и тем, что вынуждена об этом писать. Праздное любопытство к чужой и чуждой духовной жизни, наблюдения постороннего над незнакомыми мистическими обрядами — есть в этом что-то гнусное. Поэтому все дальнейшее — это не заметки о буддизме и буддистах. И даже не заметки о буддистке Шарымовой, потому что, когда Наташа вместе со всеми произносила слова молитвы, я не смотрела на нее, боясь выглядеть хамкой, посетительницей зоопарка. Я разглядывала зал и сидящих в нем людей с позиции работника городского журнала. Вот город Москва. Вот в нем есть буддистский центр. В него ходят москвичи. Такие же, как вы да я.
Здесь люди всех возрастов и всех социальных групп. На мой непосвященный взгляд, зал делится на две очень неравные части. Первая, многочисленная, состоит из тех, чей буддизм кажется мне необъяснимым и неорганичным.
Женщина в розовом свитере с голубыми цветами и огромной пластмассовой заколкой. Она читает молитву и одновременно деловито поправляет кожаную сумку, стоящую рядом с ее стулом.
Молодой человек, энергично размахивая руками, подзывает когото с другого конца зала и снова складывает ладони в молитвенном жесте.
Девушка, не переставая бормотать и не открывая глаз, поправляет под рубашкой бретельку лифчика.
На два ряда впереди меня сидит мужчина, лица его я не вижу. Свитер с яркими треугольниками. Серые штаны. Он скрестил ноги под стулом, и между недостаточно длинной штаниной и сползшим носком видна полоска белой ноги. В этой белой ноге есть что-то до того сиротское, российское, бабье, какая-то такая безнадежная национальная тоска, смесь Чехова и Шукшина, что я неловко стараюсь смотреть в другую сторону и все время на эту ногу натыкаюсь.
Но есть и другая часть зала, меньшая. Плоские, важные лица бурятов. Огромный человек с пышными седыми волосами, собранными в хвост, молится, почти не разжимая губ. Молодой бритый наголо мужчина, сосредоточенно глядящий перед собой. Переводчица в очках, голос которой звонко руководит общей молитвой.
Я случайно взглядываю на Шарымову. Спокойное, счастливое лицо. Молитва окончена. Она открывает глаза, улыбается мне и милостиво кивает. Я могу уходить.
Разгром И напоследок хочу заметить: достигнув ее возраста, дорогие читатели и создатели «Ома», «Птюча» и т. д., вы обнаружите себя на кухне в шерстяных носках, со стаканом кефира в руках, прострелом в спине и трепетным ожиданием прогноза погоды в душе.
На этой лирико-патетической ноте можно было бы и закончить, если бы такой образ Шарымовой мне самой казался правдивым и завершенным. Создавая ее портрет, вы все время обнаруживаете какой-нибудь новый фрагмент, разрушающий всю вашу стройную теорию о ней. В ней самой нет никакой дисгармонии, но за любой попыткой собрать целостный образ следует немедленный разгром этого образа и предложение нового. Не умея объять необъятное, я просто перечислю ряд фактов, касающихся Наташи и представляющихся мне неотъемлемыми чертами ее внешней и внутренней индивидуальности.
Шарымова купила дом в деревне и каждую неделю уезжает туда на выходные.
Правда, на эти выходные она отправляется в пансионат «Металлург», где будет проходить буддистский семинар.
Дом она купила из-за сорока старых вишен, росших на участке.
Ее сторож, чтобы сделать ей приятное, вырубил эти вишни.
Любимым занятием Шарымова считает медитацию.
Однажды Шарымова съела сто устриц. Запивала шампанским.
Она шьет изящные аппликации.
Из всех писателей предпочитает трех: Катулла, Пруста и Пушкина.
Кроме Уорхола Наташа очень любит Кустодиева.
Исторические личности, вызывающие у нее наибольший интерес, — Калиостро, Аспазия и Нижинский.
Из музыки любит Баха. Ну и «Битлз», разумеется.
В ее нью-йоркской квартире сейчас живет ее дочка с мужем.
На вопрос, кому она в жизни больше всех благодарна, не задумываясь, отвечает: «Хвостенко. Он научил меня смотреть на вещи весело. До него я была слишком серьезна».
Она много работает, но ее работа — развлечения.
Стрекоза и муравей в одном лице.
Я так и не решилась спросить, есть ли у нее на теле тату. Думаю, что есть.
Таких людей больше не делают.
ДУНЯ СМИРНОВА
Журнал Столица номер 18 за 1997 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 16
Номер Столицы: 1997-18
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?