•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Сны и сновидения

Занедужил писатель-гуманист Иван Охлобыстин — я, по праву рождения. Ходит он по квартире ни жив ни мертв. Зовут его сны. В них залитые предзакатным пурпуром каменистые ландшафты, стаи диковинных птиц, кружащие над прохладными источниками у основания скал, сияющий над темным горизонтом Южный Крест и теплый ветер с востока, пропитанный запахом жженого миндаля.
Все, что нужно, — это закрыть глаза, реорганизоваться в изумрудный энергетический столбик и с характерным чпоком покинуть надоевшее измерение. Но, увы, для этого необходимо как минимум отдать занятые накануне у Залины триста тысяч, закончить четвертую главу плутовского романа «Капитан Клык» и досняться наконец в фильме Гриши Константинопольского «Восемь с половиной долларов».
Судя по тому, что съемки продолжаются уже второй месяц, с измерением придется смириться еще на неопределенный срок. Хотя несколько дней назад директор киностудии Горького, Сережа Ливнев, вызвался помочь и, сославшись на гигантский перерасход, попробовал законсервировать картину. 0 Но в дело вмешался Федор Бондарчук, и киносъемочный процесс возобновился. Ливнева понять можно: у Федора 1 в ресторане один из лучших поваров Европы и в субботу «Бони Эм» поют, а директор — известный шалун и обжора. Официальное примирение было отмечено съемками рекламного музыкального ролика фильма, чем все весьма остались довольны.
Константинопольский по этому поводу высказал всей съемочной группе поздравления, а продюсер фильма Борис Галкин не выплатил мне причитаемый гонорар, мотивируя свой нелепый поступок психическим переутомлением и двумя докладными записками нерадивого администратора о моих опозданиях на площадку. Я благодушно простил обиду лукавому бородачу, но все-таки нажаловался на администрацию своей тихой радости — Оксане.
— А если картину закроют, что будет? — уточнила жаркая половина.
— Мы поедем наконец в отпуск, — сообщил я.
— Так ты тогда развейся хоть немного.


Съезди в «Маяк» или к Гарику. Выпейте чутьчуть, что ли! Зачем себя мучить?! — посоветовала коварная одалиска.
Так и хотелось поступить, но странный недуг поразил мой великовозрастный организм. Я сидел в гримерной и хохотал вместе с Наташей Андрейченко над статьей в «Московских ведомостях» относительно ее интимной привязанности к Владимиру Преснякову. Но неожиданно почувствовал чудовищную усталость и ломоту в затылке. Было ощущение приступа лучевой болезни, в лучших ее традициях. Я выглянул в окно и, не обнаружив ни одного ядерного гриба, понял, что, мягко говоря, недомогаю.
Спешно употребленные в буфете сто грамм коньяка создали ощущение праздника, но не сняли болезненных симптомов. В горле встал ком нежный и округлый, как детская коленка. Некомпетентный в диагностике Гриша порекомендовал выпить водки. Я с негодованием отказался от этой явной нелепицы, и Грише пришлось лечиться в одиночку.
Меня начало клонить в сон. Любезно предоставленные гримером стулья послужили взлетной площадкой новой серии инфернальных видений. Двадцать минут брожения среди раритетных валунов Стонхенджа в компании Гари Олдмена не вернули мне былой живости. Даже наоборот: я начал чувствовать себя еще хуже. За неимением иного варианта я употребил следующие сто грамм сорокаградусного карамельного напитка и сбросил Федору на пейджер следующее сообщение: «Еду к тебе в ресторан с цыганами. Встречай. Твой закадыка Иван».
Пока мнительный Федор метался по городу и путал следы, я заехал в издательство, где тут же наткнулся на только что вернувшегося из полугодовалого отпуска Володю Яковлева. Несмотря на глубочайшую доверительность в наших прошлых взаимоотношениях и кремовый загар, газетный магнат изрыгнул проклятие в мой адрес и набросился на вашего покорного слугу с кулаками.
— О, здорово живешь! — думалось мне на бегу по коридорам редакции. — Дождался соратника.
Наконец Яковлеву удалось обрести самообладание, а мне выяснить причину негодования. Видишь ли, президенту показались обидными саркастические интонации в моем поэтическом эссе «Ошибка нагваля». Сердце мистика не могло смириться с фамильярностью в отношении любимого кудесника Кастанеды и его методов разлуки со здравым смыслом.
Пообещав работодателю пересмотреть свое молодежное отношение к творчеству вышеупомянутого Карлоса, я испуганно покинул пределы Издательского дома и направился домой, походя где-то даже радуясь, что Яковлев не причастен к святоотеческой православной традиции, иначе при его ядерном энтузиазме он в два счета превратил бы Издательский дом в ПсковоПечерский монастырь с предусмотренной штатным расписанием святостью.
В машине сон снова уволок меня из мира дольного. Мне снились огромные желтые кувшинки в тенистых заводях теплых рек, берущих начало в глубинах непроходимых лесов, куда проникают только лунный свет и влюбленные светлячки. Вся эта чушь спровоцировала во мне зверский аппетит, и по возвращении домой я уговорил сковородку печеночных оладьев, после чего почувствовал себя окончательно разбитым и лег спать.
И опять грезы. Я видел вечерние улицы древнего города, пылающие на площадях костры, старого, хромого вора, крадущегося крышами вдоль раскрытых окон, лежащих в пепельных мехах за хрупкими тростниковыми ширмами молодоженов, их родителей, устало несущих белоснежного ягненка к мрачному языческому храму, своры крупных бродячих псов на окраине. И над всем этим витала грустная мелодия, рожденная пастушечьим рожком где-то далеко в стороне.
Журнал Столица номер 18 за 1997 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 25
Номер Столицы: 1997-18
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?