•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Огнепоклонники

Валерий Панюшкин наш современник, журналист, возможно, в будущем еще и модный писатель, обычно тщательно всматривается в суть явлений и даже предметов. На голове у Панюшкина очки и упрямо пробивающаяся наружу лысина. Что у него происходит под этой лысиной, никому неизвестно. Есть серьезное подозрение, что под ней он думает. Хотя человек вроде неплохой, воспитанный. Ну так в свои 28 лет Панюшкин всмотрелся уже практически во все предметы и обдумал большинство явлений. Так, по крайней мере, всем казалось до недавнего времени. Но поди знай. Совершенно внезапно Л выяснилось, что Панюшкин еще не обдумал, как устроены система пожарной охраны Москвы и люди, которые в ней служат. На десять дней он оставил редакцию и удалился в пожарную часть № 38 ЮЗАО ГУПО. Там он жил, ездил на вызов на огонь, беседовал с людьми, постигал суть происходящего и, видимо, в конце концов что-то понял. Честно говоря, до Панюшкина в пожарных частях побывали десятки журналистов и тоже пытались там что-то понять. Но вот странная получается штука.
Панюшкин ухитрился уяснить про пожарных что-то свое. Как у него это получается, непонятно. Может, очки у него на голове хорошие? Огонь есть. Он варит нам макароны, и за это мы его любим. Долгими зимними вечерами нам хочется сидеть к нему поближе. Нас тянет к нему, но мы не идем. Потому что он страшный. Он сожрал храм Артемиды, Александрийскую библиотеку, Рим, город Москву и гостиницу «Россия». Инстинктивный страх перед огнем в нашем сердце сильнее любви к нему.


Мы победили черную оспу и притяжение Земли. Но огонь непобедим. Битва с ним продолжается столько, сколько существует цивилизация. Мы гордимся, что пока не проиграли ему, хотя рано или поздно огонь возьмет нас. Оставит кучку пепла на лопате и вынесет наш дух в трубу.
Мы запрещаем детям играть со спичками.
Развешиваем в конторах пожарные краны.
Выучиваем наизусть цифры 0 и 1 и набираем их, едва почуяв в воздухе запах дыма.
Проблема одна: если пожар все-таки случается и нужно что-то тушить или спасать кого-то из пламени, защищающий нас в непожарное время страх — парализует. Мы не можем действовать.
И тогда мы находим людей, у которых естественное паническое чувство страха перед огнем заблокировано. Его нет. Есть только тяга к огню. Не уравновешенная страхом страсть.
Десять дней я дежурил в пожарной части № 38 ЮЗАО ГУПО. Иногда пожарные казались мне уродами. Иногда героями. Десять дней я ел, пил, спал, отдыхал и работал с ними. Но они ничему не смогли научить меня.
Несмотря ни на что, я боялся.
Как стать пожарным У ворот части дюжий солдат кивает мне.
— Вы к кому? — Мне нужен лейтенант Григорий Титов.
Детина глядит недоверчиво. Медлит пару секунд и лениво звонит в звонок. На языке пожарных отчетов это называется: «Дежурный на фасаде присутствовал, обязанности знал удовлетворительно». Плюс грамматические ошибки.
Дверь в глубине гаража хлопает, и оттуда идет мне навстречу долговязый человек в трениках и стоптанных туфлях на босу ногу.
— Я Титов. Здравствуйте. А что, разве юбилей какой-то? — Да нет. Я просто хочу понять, почему люди идут в пожарные.
— Ну... — Титов разводит руками. — Видите, вон два человека машину чинят? Один из них — контрактник, другой — альтернативщик. Контрактники почти все живут в городе Рошаль под Шатурой. У них в Рошале пороховые заводы закрылись. Работы нет. Встают в два часа ночи. К девяти утра добираются в Москву. Так и становятся пожарными. Здесь хоть деньги платят. Мало, но регулярно.
Мы входим в гараж и, перепрыгивая через яму для ремонта автомобилей и недоделанную водосточную канаву, направляемся к диспетчерской.
— Сколько? — спрашиваю я.
— Чего сколько? — Денег платят.
— Девятьсот тысяч. А альтернативщики не хотят идти в армию. Заключают контракт на пять лет. Дежурят сутки через трое. Учатся в институтах. Женятся.
— А вы как стали пожарным? — Я? — Вы.
— Лично я? Ну, служил в армии, работал водителем, остался на сверхсрочную. Само собой как-то. Окончил училище. Звездочки...
А что? — Ничего. Просто вы каждый день рискуете жизнью, и я не верю, что это можно делать за звездочки, вместо армии или за девятьсот тысяч в месяц. Вам нравится ваша работа? Лейтенант останавливается. Пыжится, как школьник, которого вдруг посреди игры в морской бой попросили перечислить сибирские реки, и, подумав, говорит: — Нравится. Потому что все оттуда бегут, а ты туда.
Мне приносят два одеяла, покрытых специфической жирной пожарной пылью. Селят на дерматиновом диванчике в кабинете начальника части. Показывают, как включается радио и где в шкафу стоит растворимый кофе.
— Вот вам обмундирование, — Титов кладет на треугольный фанерованный столик ватную куртку и белую каску, закапанную расплавленным рубероидом. — Боевая...
Экскурсия продолжается в диспетчерской.
Там, сменяя друг друга, дежурят две похожие, как родные сестры, женщины — блондинка и брюнетка. Потом меня ведут в шахту, где сушатся пожарные рукава. Еще показывают склад личных противогазов и каску Павлова — скукоженную, как королевский финик.
Дело было год назад. Денис Павлов и Сергей Пушкарев по кличке Круз поднялись на выдвижной лестнице «Магирус» к окну восьмого этажа.
Павлов, разбив стекло, вошел внутрь.
Круз остался на лестнице, чтобы, когда нужно будет, подать Павлову ствол. Всего-то и горело в квартире, что кровать и шкаф.
Павлов вывел из дальней комнаты через входную дверь женщину и одиннадцатилетнюю девочку Аню: — Спускайтесь пешком. Лифтом не пользуйтесь.
Круз ждал за окном. Смотрел с высоты, как суетились, устанавливая машину на гидрант, ребята.
— Давай, — Павлов потянулся за стволом.
Аня тем временем добежала до первого этажа и открыла сквозняку дверь. Образовалась тяга. Огонь мигом охватил всю комнату.
Огромный язык пламени лизнул снаружи над окном стену, и Круз на лестнице пригнулся.
А Павлов взлетел. Пламя подхватило его.
Горячий воздух обжег ему легкие. У Павлова началась ожоговая эйфория. Он ударился плечом о раму и вылетел в окно. Ему не было страшно. Он чувствовал восторг. Будто он птица в оконном проеме на горящих крыльях.
Парит над Ленинским проспектом — автомобильчики... деревца...
Как вдруг полет прекратился. Боль пронзила Павлову правую руку. Тело его, описав неуклюжую дугу, повисло между подоконником и лестницей.
— Цепляйся, твою мать, цепляйся! — орал Круз и держал, целых десять секунд держал Павлова за рукав.
Очнулся Павлов в ожоговом отделении Склифа. Лежал и мерз, как мерзнут все ожоговые больные. Иногда принимался вспоминать, как Круз спас ему жизнь, но озноб мешал думать. Приходила сестра, ставила капельницу, и Павлов засыпал.
— Такое ведь, — говорю я, — может случиться с каждым.
— Может, — Титов улыбается, — но вряд ли. Он ведь нарушил технику безопасности.
Нельзя входить в квартиру через окно.
Сон в летнюю ночь Наступает ночь. Кое-как запихав в себя полпорции пожарных котлет с сечкой из зеленого котелка и отдав вторую половину пожарному коту Гидраше, я сижу в гараже у телевизора. Вполглаза смотрю кино. Вполголоса разговариваю с Кокой. Димой Кокаревым.
Старшим пожарным. Многие бойцы уже спят на узких койках в маленьких кубриках. Те, кто в эту ночь дежурит, спят одетыми.
— Никто не может этого знать. Никто! — шепчу я. — Баллоны на вениках. Крыша обвалилась...
Речь идет о том, как погибли пожарные Никифоров и Носов.
Носов тушил случайно подожженные бомжами в подвале веники. На вениках лежали кислородные и ацетиленовые баллоны.
Как только вода попала на раскаленный металл, баллоны взорвались, и тяжелым осколком Носову снесло голову.
У Никифорова горела бытовка. Потушив огонь, ребята пошли внутрь — разбирать завалы, искать пострадавших или недотушенные очаги огня. Не выдержав собственной тяжести, горелые стены рухнули. Крыша упала вниз.
— Бегите! — крикнул прапорщик Юрий Никифоров, поднимая руки и задерживая падение крыши.
Парень был крепкий. Товарищи его выскочили наружу и оглянулись. Никифоров держал над собой крышу секунды две. Потом ослаб, опустил руки и был раздавлен.
— Ты пойми... — зевает во весь рот Кока, — я когда выйду на дембель, у меня в военном билете будет написано: МВД. Понимаешь? Кока — один из пяти солдат срочной службы, остающихся пока в части. Будущей весной 38-я полностью перейдет на контракт.
А пока Коке домой уходить не положено, и поэтому дежурит он каждый день.
— Не понимаю. Я думал, что покойникам все равно, что написано у них в военном билете.
— Ты что? — Кока вдруг просыпается. — Ты что говоришь-то! Ты думай, что говоришь! Снова зевает, заплетающимся языком бубнит еще про то, как дал на Угрешке взятку, чтобы служить в Москве, поближе к маме.
И уходит спать. В Кокиной тумбочке лежит принесенное мамой фигурное мыло в форме розового зайца. Кока спит спокойно. Мысль о том, что завтра осколок ацетиленового баллона может оторвать ему голову, почему-то совсем не тревожит солдата.
Это ничаво, барин — Город! Город! Из кабинета начальника, где офицеры втихаря справляют чей-то день рожденья, бежит через гараж на кухню солдат Соловей с тарелкой зелени.
Пока машина нагрянувшего с проверкой оперативного дежурного по городу въезжает в ворота, все бойцы встают и, притаившись за колоннами, ждут учебной тревоги.
Воет сирена. На зеленом табло в гараже вспыхивают цифирки: раз, два, три. Это значит — тревога для двух цистерн и лестницы.
Лениво, но быстро Кока разматывает рукав.
Городской проверяющий щелкает секундомером: — Не укладываемся, Дмитрий Юрьевич.
— Ну... — Кока улыбается виновато, но безразлично.
— А где у подствольного вашего топор? — Под кроватью.
— Наточить и носить с собой.
— Угу...
Я еще удивляюсь, как в ответ на замечание офицера солдат не сказал «это ничаво, барин» и не пустился в пространные рассуждения о том, «доедет ли это колесо, если случилось бы, до Москвы». Кокин, подствольный, выкусывает из грязной ладони стекло и зализывает узкую рану.
— Что с тобой? — Да рукав сматывал, а к нему стекло прилепилось.
— Что ж ты без краг сматывал? — Неудобно в крагах.
— Подожди, ты разве не понимаешь, что от соблюдения инструкций зависит твоя жизнь? — Понимаю, — подствольный смотрит сквозь меня вдаль, и я опять удивляюсь, как это он не сказал «это ничаво, барин».
Не смей чистить ботинки Я спрашиваю Коку, попадет ли офицерам за распитие, но Кока только машет рукой.
Мы лежим на крыше пожарной цистерны.
Вода журчит под нами, наливаясь в пустую бочку. «Город» уехал. Мы потушили два штабеля автомобильных покрышек. У нас чумазые рожи и тихие голоса. Скоро утро.
— Дим, — я достаю зубами чистую сигарету из грязной пачки, — а что было бы, если б бензоколонка загорелась? — Ничего. Уехали бы. Бензин водой не тушат. Черт. Никаких созвездий не различаю, кроме Большой Медведицы.
— А правда, что пожарные все время пьют? — Да нет, — Кока улыбается. — Ну, выпили вчера. Но так. Чуть-чуть. Не на дежурстве.
Я зарекся пить. В КИПе пьяным нельзя. Упадешь в обморок.
КИП — это пожарный противогаз замкнутого цикла с кислородным баллоном внутри.
Попадая в кровь, кислород вступает в какую-то реакцию с алкоголем, и человек теряет сознание. Не реже раза в год в каждой из 60 московских пожарных частей кто-то из бойцов теряет сознание. Хорошо, если не в огне.
Хорошо, если не на лестнице.
Цистерна наполняется, мы спрыгиваем и идем в караулку. До рассвета несколько часов.
Спать не будем. Будем играть в компьютер.
— Верная примета, — продолжает Кока, — если только выпьешь, припашут обязательно на всю ночь.
— А какие еще есть приметы? — спрашиваю я.
Кока в компьютере гоняет осьминожек и приговаривает: «Горня-ак... Два горняка...» Пожарные не боятся сгореть, но боятся называть погибших на пожаре людей трупами. Они называют это «горняк». «Горняк» — значит сгорел. «Степняк» — получил какую-то степень ожога.
— Нельзя, — смешная Кокина рожа высовывается из-за монитора, — чистить ботинки.
Свежую рубашку надевать нельзя на дежурство. Если уходишь домой, нельзя прощаться.
Нельзя оглядываться, когда идешь в разведку. Ни за что нельзя снимать с пояса топор.
Может, поэтому проверяющий, в общем наплевав на невыполненные нормативы, так настойчиво расспрашивал про топор? Факты упрямы. Пожарные горят, разбиваются, задыхаются в дыму, но никогда не объясняют это просто тем, что огонь смертельно опасен. Послушаешь их, так в огне погибнуть нельзя. А если каждый второй носит на теле следы глубоких ожогов и в каждой части обязательно кто-то погиб, то это из-за несоблюдения примет и нарушения табу.
— Подшиваться нельзя, — продолжает Кока. — А еще... Главное, нельзя натирать мигалки. Ой! Сам себя взорвал! Кака-ая неудача! Человечек в Кокином компьютере ходит по лабиринту, закладывает мины и отбегает. Мины взрывают мешающие проходу стены и злобных осьминожек. Правда, иногда человечек не успевает отбежать и тогда взрывается сам.
— Старик, — говорю я доверительно, — давай мигалки натрем? Ну просто ради эксперимента...
— Давай.
Ох, какое в глазах у Коки сомнение. Вроде, глупо верить во всякое колдовство. Но тогда пришлось бы признать реальность каждодневной опасности и — собственную смертность. Кока молчит. Пауза: — Может, не надо? Ну его... Будут еще пожары без всяких мигалок. Ты приходи в пятницу вечером. Пятница тринадцатое... Ну ладно. Только тихо. Чтобы никто не видел.
Мало ли у кого какие приметы...
Мы подходим к машинам. Воровато оглядываясь, Кока влезает на подножку первой цистерны, трет рукавом мигалку и быстро спрыгивает: — Ну вот! Через пятнадцать минут поедем.
Меня даже бросает в пот, когда на исходе четырнадцатой минуты звучит сирена. Диспетчер говорит — пожар в коллекторе «Мосэнерго».
Днепр! Из коллекторного люка, заваленного пустыми сигаретными пачками и обертками от мороженого, коридор уводит направо. Вдоль стены тянутся высоковольтные кабели.
Много. Как в метро. И так же, как в метро, темно.
Начальник караула лейтенант Григорий Титов зажигает пожарный фонарь. Две цистерны. Шесть тонн воды. Стволы, рукава, лом, пневмоножницы... Два водителя, два ствольщика, два подствольных и еще специальный человек, который обязан найти и указать гидрант — все это не нужно. Нужно два фонаря и три противогаза. В разведку ходят по трое. Что они будут делать, если удастся обнаружить очаг загорания, неизвестно. Представитель «Мосэнерго» категорически отказался отключать ток.
Луч бежит по кабелям, соскальзывает на пол, сверкает в маслянистой лужице, добегает до того места, где коридор сворачивает за угол, и, вернувшись обратно, освещает бойцов Кокарева и Мурашкина. Черные куртки на карабинах, каски, выпученные глаза и вислые носы противогазов.
— Ну и рожи у вас, — улыбается в рыжие усы Титов. — Пошли.
Провода вдоль стен. Провода свисают с потолка, как в пещере ужасов. На всякий случай, проходя под ними, пожарные нагибаются.
Под сапогом скрежет. Маленький камешек летит в сторону. Кока споткнулся...
— Бу-бу-бу-бу-бу! — кричит под противогазом Титов.
— Что? — Под ноги смотри! — лейтенант снимает маску и подносит ко рту рацию: — Тридцать восемь АЦ, сориентируйте меня. Сколько примерно метров от того люка, где мы вошли, до того, который дымит? Я сижу на улице на краешке квадратного вентиляционного люка и листаю блокнот с записями. Последние слова Титова доносятся до меня с двух сторон — из рации автоцистерны и из-под земли, потому что разведчики уже совсем близко. Из люка — слабый дымок.
Пожарные слоняются по газону, наматывая на сапожищи бурую московскую грязь.
Время от времени затевается дождик. Капает помаленьку на страницы и словно бы замирает, задумавшись. Рассвет.
Коке кажется, будто запотели стекла противогаза. Фонарь в руке лейтенанта Титова тускнеет. Там надо еще по мостику перейти бетонную трубу. А потом — светло.
Разведчики выходят к тому люку, из которого шел дым и на краю которого сижу я.
— Ну как? — над решеткой склоняется лицо оперативного дежурного по округу капитана Черепанникова, которого пожарные между собой зовут Черепом. — Нашли где горит? — Да черт его знает... — Титов вытирает пот под желтой широкополой каской. — Дымит где-то здесь, но где непонятно. Ищем.
— Осторожно там.
— Понимаю.
— Ребят береги.
— Понимаю, — и снова луч бежит в темноту тоннеля показывать Титову дорогу.
Кока, пропустив Мурашкина вперед, идет замыкающим. Десять шагов. Двадцать. Кабель справа потрескивает, но у Коки нет фонаря, чтобы толком посмотреть, в чем дело.
А потом, раз Титов не остановился, значит, ничего страшного. Еще шаг. Два. Три.
Вспышка! Кока хочет оглянуться, но стоит ему чутьчуть повернуть голову, как кто-то таящийся в темноте, кто-то сильный и большой сзади хлещет его по щеке.
— Днепр! Днепр! — кричит Титов, и ноги сами тащат его к выходу.
Слишком далеко. Слишком трудно бежать в подземных колодцах. В системе пожарных кодов Днепром называется взрыв.
Днепр изо всех сил толкает Коку в спину, сбивает с ног, придавливает сапогом к полу, перешагивает и мчится за Мурашкиным. Багровый плащ Днепра рвется, цепляясь за торчащие из стены крючья.
Мурашкин падает. Сверкают подметки его сапог.
— Днепр! Днепр! — кричит еще раз Титов, спотыкается, роняет фонарь, и волны Днепра накрывают его с головой.
Пламя катится до поворота, бьется о стену, возвращается обратно, бьется о стену снова и рассыпается в дым.
Наступает тишина. Абсолютная тишина на несколько мгновений. А потом одинокий человеческий голос из валяющейся на бетонном полу рации зовет: — Тридцать восемь АЦ! Что у вас? Отвечайте! Прием! Гриша! Ответа нет.
Глаза страха — Зачем они пошли туда! Я же говорил вашему лейтенанту! — электрик из «Мосэнерго» теребит оперативника Черепанникова за плечо. — Вы начальник! Скажите! Там тридцать пять кабелей по десять киловольт каждый. Что бы они стали тушить? Как? Зачем? — Ты и ты! — оперативник тычет пальцем в двух подвернувшихся под руку бойцов. — Надевайте противогазы. Пойдете со мной.
— Куда! Куда! Нельзя! — кудахчет электрик. — Там огонь, высокое напряжение! Там трупы, понимаете?! Три трупа! — Что вы паникуете... — Череп, смерив электрика долгим взглядом, достает из багажника красного жигуленка противогаз, секунду молчит и повторяет: — Не паникуйте.
И тут я понимаю, что пожарные не отличают жизнь от смерти. Они словно заговоренные. У них нет того органа, которым сейчас электрик из «Мосэнерго» и я — боимся. Я понимаю, что если Титов, Кокарев и Мурашкин погибли там под землей, то погибли, не заметив своей смерти. Если живы, то как рассказать им, что смерть пощадила их? Они не поймут. А Кока скорей всего посчитает Днепра следствием опрометчивого натирания мигалок.
И тут в голову мне приходит мысль, от которой волосы под каской встают дыбом: а что если они правы? Что если не у них отсутствует необходимый для выживания цивилизации орган страха, а, наоборот, у меня орган страха вырос где не попадя, как рудиментарный хвост, и ради оправдания своего уродства я и такие, как я, придумали цивилизацию.
— Не ходите сюда! Не ходите! Кто это говорит? — Не ходите! — голосом лейтенанта Титова говорит рация. — У меня все живы-живы.
Вывожу-вывожу людей! — Где ты? Что случилось? — оперативник садится на край колодца и строго добавляет: — Зачем орал Днепра? — Вывожу-вывожу людей-людей! — повторяет из рации голос.
Все, кто был наверху, обступают края колодца, склоняются над дырой и ждут. Очень долго. Вечность.
Кто здесь Добравшись до лестницы и стянув противогаз с красного, как свекла, лица, Титов смеется: — Твою мать! Кока целует крестик: — В отпуск пойду, продам что-нибудь нужное, отнесу на храм Христа Спасителя.
— Больно тебе? — электрик из «Мосэнерго» бегает кругами и пытается разглядеть на Кокиной щеке багровый след от огненного хлыста. — Ты чуть не погиб! — Да нет... — Кока потирает шрам, который через пару дней пройдет. — Подумаешь, радиорозетку коротнуло. Свято место пусто не бывает. В каждой части есть «электрик», которого каждый день бьет током.
Старый весной у нас дембельнулся, и вот теперь вместо него — пожалуйста... Дмитрий Юрич.
Электрик разводит руками, и я говорю ему: — Бесполезно. У них нет страха. Если бы у них был страх, в Москве не было бы пожарной охраны.
Потому что охраняющий людей в непожарное время страх, когда надо что-то тушить или спасать кого-то из пламени, — парализует. От того ли, что мир совсем не такой, как мы думаем? И подземелье населено неистовыми существами, одно из которых мы лишь условно называем огнем и лишь приблизительно описываем как быстрое окисление материи.
Я склоняюсь над черным в рассветной тиши колодцем и осторожно шепчу: — Кто здесь?
ВАЛЕРИЙ ПАНЮШКИН
Журнал «Столица», номер 11 за 1997 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 4
Номер Столицы: 1997-11
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?