•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Александр Галин: «Старая пьеса кончилась. А в новой многим ролей не достанется»

У драматургов, как известно, нет пространства для прямого высказывания в пьесах, и потому их часто, чаще, чем поэтов и прозаиков, путают с их персонажами. Как угодно можно относиться, например, к Максиму Горькому, но он не говорил: «Человек — это звучит гордо!», это пьяница Сатин резонерствовал...
Драматург Александр Галин дебютировал в конце 70-х и вскоре стал лидером театрального проката. Среди наиболее известных спектаклей по его пьесам — «Ретро» (реж. Л.Хейфец, Малый театр), «Стена» (реж. Р.Виктюк, «Современник»), «Тамада» (реж. КТинкас, МХАТ), «Звезды на утреннем небе» (реж. Л.Додин, Малый драматический театр, СПб).
Поводом для сегодняшней встречи с Галиным нашего корреспондента Марии СЕДЫХ послужили репетиции новой его пьесы «...Sorry», которую ставит Глеб Панфилов на сцене «Ленкома» с Инной Чуриковой и Николаем Караченцовым.
— Скажи, пожалуйста, Саша, для тебя принципиально то, что оба акта твоей новой пьесы начинаются сообщением русского по национальности героя: «Я — еврей»?


— Никакого «нажима» в этом нет, а просто такая история. Звонарев стал евреем, эмигрировав в Израиль. Вообще-то это герой трилогии. В первой пьесе, «Крыша», он учился в университете, рядом с ним был друг, самый честный, чистый из их компании, диссидентствовавший и погибший. Звонарев таким не был, он жил, выживал. В «Дыре» он стал учителем в'маленьком районном городке и столкнулся с «застоем» во всей его красе «идиотизма провинциальной жизни». Звонарев эмигрировал, скитался по свету и через двадцать лет приехал сюда — это пьеса «...Sorry». Но за двадцать лет он стал... евреем. Как? У него появился шанс выгодно, очень выгодно жениться, получить миллионы — так выпало в его судьбе, но для этого надо было сделать обрезание, и он это сделал. Не я эту историю придумал — жизнь. Я только, записал...
— Так эта пьеса о «забугорной» жизни или о нашей?
— Ту жизнь я не знаю. В последние несколько лет у меня было много премьер в разных странах, я много, конечно, увидел, но это «жизнь из окна отеля».
Месяц назад по приглашению секретаря правительства я был в Лиссабоне на премьере своей пьесы. Жил в отеле на высоком холме, подо мной сверкал огнями Лиссабон. Я спал в огромной старинной постели, среди зеркал. Обедал на берегу Атлантического океана в замечательном ресторане, ездил на автомобиле марки BMW, был окружен красивыми женщинами... А уже через несколько дней выносил ведро с мусором в свой московский двор, где все кругом облевано, где в помойке перемешаны обглоданные коровьи кости с волосами, потому что рядом, с улицы, столовая и салон красоты. Но я живу с обратной стороны и вижу только изнанку.
Все это безумное время я заставлял себя работать. Я знал, что сотни российских театров должны что-то ставить, должны жить. И, преодолевая публицистическую жажду, писал только пьесы. В самолетах, в поездах, в Москве, в Америке, В Курске, Италии; Запорожье. Правда, возвращаясь в Москву, на второй день привыкая к ее опустошенности и нищете, я уже
не могу выносить чувства несвободы и зависимости, не могу привыкнуть к постоянному присутствию каких-то сил, которые могут нами распорядиться по своему усмотрению. Француз или, например, итальянец, возвращаясь домой, не чувствует того, что все еще чувствуем мы: страна наша, нет, жизнь наша нам не принадлежит. Как будто я возвращаюсь в декорации, а не в реальность. История возвращения есть в «...Sorry», но это о том, что нам всем предстоит вернуться, нам некуда уйти от судьбы, от нашей истории, от любви, памяти, от всего того, что есть наша жизнь.
Замечательный художник Давид Боровский, оформивший почти все мои спектакли, и в этот раз словно воплотил душу пьесы. В его декорациях есть две двери: одна страшная, цинковая, которая ведет в морг, а другая — дверь лифта, который может вынести из больничного подвала наверх, туда, где свобода. В этой сценической метафоре — вся человеческая жизнь, с неизбежностью смерти и возможностью ее побороть «усильем воскресенья», как сказал Пастернак. Пьеса «...Sor-гу» — о том, что нам необходимо захотеть этого воскресенья.
— Многие молчащие сейчас драматурги утверждают, что теперь надо писать как-то по-новому — жизнь так изменилась, что ее не уложить в старые формы. Нужны новые формы?
— Надо писать не «по-новому» или «по-старому», не так, как «нужно», а так, как пишется, как умеешь, как чувствуют твоя душа и совесть. «Нужно» — это всегда идеология! Я вспомнил сейчас, как за ширмой Курского областного кукольного театра старая русская актриса Валентина Ивановна Михатова давала мне уроки мастерства. Мне кажется, эта история могла бы дать ответ на твой вопрос. Только она длинная, дослушаешь?
— Постараюсь.
— Свою театральную карьеру я начал со зверей и птиц — героев сказок. Играл волков, крокодилов, был, помню, исполнен мною и питон. И хоть юношеский свой голос я изменял до зверской хрипоты, рычал, выл, но волк мой был либерален, крокодил не агрессивен, а питон не пугал. Я не злой человек от рождения. В детстве обычно били меня. Я ненавижу жестокость. Я довольно рано понял, что мир устроен плохо, что сильные становятся сильнее, подчиняя слабых. Не важно при этом, чем они располагают: партиями, деньгами, танками, национальностью или мускулами... С первых своих робких театральных попыток я наивно верил в возможность изменить этот плохо устроенный мир с помощью искусства. И, как мог, очеловечивал своих волков и крокодилов — я не мог почему-то играть злодеев. Но в каждой сказке должны быть злодеи, и Валентина Ивановна долго мучилась со мной, пока, наконец, не нашлась роль злодея, в которой я блеснул: Буржуин из героической сказки Аркадия Гайдара «Мальчиш-Кибальчиш».
«Художник-кукловед», фамилии его я уже не помню, был гордостью города — чемпионом России по городкам. Может быть, он получил должность главного художника кукольного театра за спортивные успехи, но ни рисовать, ни лепить этот городошник не мог. Куклы делал его ассистент. Однажды, в тяжелом запое, он нарисовал эскиз полюбившегося кукольного героя. Разве мог он пройти мимо куклы Буржуина?! Взяв мою фотографию из личного дела, собрав всю свою творческую волю, художник создал куклу, поразившую всех концентрацией отрицательных человеческих черт. Но... дети кричали от восторга, завидев ее над ширмой в курских и орловских деревнях, куда мы выезжали три раза в неделю. В нее бросали камни, стреляли из рогаток, но при этом — любили. Она была смешной и не страшной!
Сознаюсь, что у куклы было мое лицо с данным мне от Бога носом провинциального еврея, мое пролетарское лицо, в котором пьяный художник увидел все тяжкие пороки буржуазии. Мне тогда было всего семнадцать лет, и, держа над ширмой куклу Буржуина, вертя влево и вправо свое постаревшее лицо, я неожиданно за-
играл. Буржуин пил коньяк, ел ананас, который я тогда, в бутафорском исполнении, увидел впервые. Он курил сигары. В моей бедной рабочей семье никогда не курили сигар. Откуда, из какого далека пришла та буржуазная смачность, с которой я расправлялся с пиршественным столом Буржуина? Дети, помню, хохотали, стучали от восторга ногами — успех был полный. Я наполнил образ врага всеми приметами и импульсами жизни, и она победила! Он перестал быть врагом! Он любил жизнь и дарил детям радость! Чавкая и крякая, теряя сластолюбивые слюни за ширмой, я тогда не знал, что побеждаю идеологию и защищаю человека, потому что Буржуин просто ел и пил, делал все то, что делают обычные люди, а следовательно, сам становился просто человеком, а не символом врага...
Я тогда любил театр наивной, детской, бесполезной любовью. Он был моей мечтой, моей тайной, моим окном в мир. Судьбе было угодно это окно распахнуть для меня, и я увидел мир и понял, какое сиротливое место отведено в нем театру, как мало он значит для жизни, как много людей живет на этой планете, даже не подозревая о театре. Поэтому, когда мы с тобой говорим о «пользе» театра, его «нужности», это выглядит немного абсурдно, скажем мягко, мы далеки от реальности.
Но есть «другая», художественная реальность, в которой живет театр. Есть гармония, вечность, красота. Для того театр и существует, чтобы напоминать о них, особенно в тяжелые времена. Гоголь, писавший «Мертвые души», глядя на Россию из «прекрасного далека», путешествовал по ее просторам на тройке своего великого замысла. Все зависит от огромности замысла. Недаром гоголевская поэма названа «Мертвые души». И для меня его живые, «реальные» герои менее реальны, чем мертвые души, души убиенные, отзывающиеся в живых. Это поэма о том времени, когда жизни как бы уже не было. Я бы и наше время назвал временем если еще не мертвых душ, то полуживых.
— Почему?
— Жизнь исчезает... Люди просыпаются, встают, передвигаются, что-то покупают... Но мыслями они далеко, в прошлом или в будущем. Сегодняшний день все хотят просто как-то пережить. Но из таких «сегодняшних дней» складывается человеческая жизнь, и неизвестно, сколько их придется переживать. Пьеса «...Sorry» о том, как люди пытаются собрать растерянную душу, из полуживой сделать ее живой. Об этом, мне кажется, ставит Глеб Панфилов свой спектакль вместе с блестящими актерами Инной Чуриковой и Николаем Караченцовым. И, видя, как они репетируют, я чувствую, что у русского театра есть силы не только выживать, но и жить.
...Если сравнивать нашу жизнь с театром, то можно сказать, что раньше у людей были какие-то закрепленные за каждым роли: этот — тиран, этот — жертва, эти — герой и антигерой. И множество других ролей в нашем исполнении. Потом эта пьеса кончилась. Прежних ролей нет, а есть только замысел, и то не очень ясный. Поэтому люди похожи на актеров, которым не досталось ролей в новой пьесе. Это трагическая ситуация для миллионов и миллионов. Я по-прежнему ищу человеческие истории, стараясь уловить в них движение человеческой души, ее беззащитность, ее опустошенность, ее одиночество. Вот, например, может быть, буду снимать фильм о...
— Ты — снимать фильм? Где? С кем?
— Это все случайно затеялось, но мне очень хочется, чтобы состоялось. В Италии шли четыре мои пьесы, и один молодой артист-итальянец просил меня написать и поставить для него что-нибудь. Неожиданно он заработал много денег и сказал мне: «Хочешь снять фильм?» —• «Хочешь». На киностудии «Арк-фильм» меня поддержали, и Юлий Яковлевич Райзман готов доверить постановку. Надеюсь, это осуществится.
А история в фильме такая. Женщина лет сорока, переводчица, всю жизнь мечтала поехать в Италию. И вот наконец это удается. Там она встречает молодого, красивого, необыкновенного мужчину, влюбляется и проводит с ним несколько сказочных часов. А на прощание он... предъявляет ей счет: для него это была работа. Когда оказывается, что заплатить ей нечем, ее избивают. Потом она возвращается домой, в Россию. Вот и все. Это история про то, как мы все жили в выдуманном мире, надеясь и веря, что где-то есть другая жизнь, имея на черный день свой «запасной выход». Увы! Жизнь одна. А много — мифов, которые путешествуют, словно айсберги. Это красиво и безопасно на расстоянии. Но сталкиваясь с ними, люди гибнут, как корабли. Самое трудное — жить без иллюзий. У человека должно быть что-то, что давало бы ему энергию жить.
— Ну, тебе энергии не занимать. Слышала, ты и спектакль будешь ставить?
— Хочу. С продюсером Давидом Сме-лянским. Пьеса называется «Титул» — история про молодую девочку-княжну (ее будет играть Евдокия Германова) и ее маму-княгиню (эту роль должна сыграть Инна Чурикова), которые решили продать свой княжеский титул. Он очень высоко сейчас ценится на Западе... Когда я пишу свои пьесы, то хочу, чтобы меня услышали те, кто отчаялся и потерял веру. Кто озлобился и ожесточился. Что я могу им сказать? Я не знаю, каким будет наше будущее, но верю, что и на шестой части суши наступит, наконец, время человека, просто человека.
Журнал «Столица», номер 24 за 1992 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 0
Номер Столицы: 1992-24
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?