•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Моя мама умирала в больнице для бедных

Винить кого-то в том — какой смысл? Если время наше — «смутное и жестокое» — стращает всеобщим распадом и все, кажется, в самом деле распадается, то почему вдруг в больнице должны лечить? К тому же виновата погода, так беспощадно, грубо косившая в минувшую зиму слабых и в свою очередь строго зависящая от расположения светил. Наконец, судьба, рок. И все же... Если бы в последний земной мамин месяц «люди в белых халатах» оказались к ней чуть внимательнее, чуть добрее... Не скажу — квалифицированнее или, допустим, оснащеннее. Общеизвестно, зарплата у них «нищенски мала», ни техники, ни лекарств — но душа-то хоть осталась? Не можешь всем посочувствовать — где в самом деле взять столько сочувствия?
— хотя бы изобрази его, произнеси утешительные слова, как заклинание, как роль, снабдив их ободряющей, уверен-все-будет-хорошо, улыбкой.
Вероятно, наша история вполне обычна. Вот только, как ее пережить?..
Когда маму положили ,в эту ее последнюю больницу — кстати, называемую почему-то Боткинской, хотя ее некогда основал для бедных известный книгоиздатель Солдатенков, — она уже не обладала завидным здоровьем и не была уже той Лидочкой, прекрасной пианисткой, что на всю консерваторию славилась жизнерадостностью и цветом лица — все-таки за плечами война, потери близких, болезни. Да ещё это роковое падение третьего дня. Но она была! И был у нее — пусть к концу жизни и совсем небольшой — круг интересов: телекино, книги, встречи с близкими. И все врачи твердили, что ничего серьезного у нее нет. Правда, после падения (в тот январский день температура вдруг резко поднялась — до 0°, у мамы внезапно закружилась голова, она упала) ей не давала встать с постели острая боль в пояснице. Но вызываемые на дом врачи все как один твердили — ни перелома, ни трещины скорей всего нет — просто ушиб, «больная должна вставить». А она не могла.


Лишь один профессор, проконсультировавший ее заочно (оказывается, можно и так, если приехать недосуг), то есть просто просмотрев историю болезни, написал заключение: «учитывая возраст и анамнез больной, нельзя исключить повреждение костей таза».
Я пыталась организовать рентген на дому, но выяснилось, что теперь это в нашем городе невозможно. И когда лечащая маму врач внезапно вызвала скорую («ну, раз она не встает»), я, поначалу противившаяся больнице, в конце концов сдалась: пусть только сделают рентген и, если подтвердится, что ничего серьезного, — сразу домой. Но с рентгеном и тут оказались сложности...
Уже на второй день маминого пребывания в больнице завотделением пригласил меня в свой кабинет, чтобы строго объявить высочайшее заключение: «ничего острого — ни инсульта, ни перелома у вашей мамы нет, должна вставать...» Прозрачный, как слеза, намек на: «Зря привезли — забирайте!» А мне и так ясно, что из больницы нужно побыстрее удирать — пусть только сделают рентген, раз уже привезли сюда... Надо же, наконец, понять, что за острая боль вот уже пятый день не дает ей подняться с постели?! А если все же перелом?!
«Я заберу, — просительно говорю я заведующему, это у меня теперь доминирующая интонация в общении с персоналом отделения, ведь в их руках мамина жизнь. — Заберу, как только сделают рентген...» «Сделаем, завтра сделаем, я сейчас позвоню — он снимает урубку, набирает номер, несколько секунд ждет и затем с видом человека, сделавшего все от него зависящее, говорит: ну, вот видите, никто не отвечает». Как будто рентген в отделении делают только по его звонку (а может, и так?).
И лишь в тех случаях, когда я сижу в его кабинете.
«Наш заведующий очень опытный, у вашей мамы, конечно же, ничего нет»,
— вторит заведующему палатный врач. «Но... когда же рентген?» — «Завтра». И так мне говорили изо дня в день — «завтра, завтра...».
Отчего я каждый раз верила им? Отчего сразу не подняла на ноги всех родных и знакомых, не «нажала» на врачей? Оттого, верно, что средь безумной растерянности и усталости мне не пришло в голову, что такую простую, такую обычную вещь для больницы, как рентген, могут так катастрофически, преступно затянуть. Я ведь в том отделении совершенно сбивалась с ног — санитарок не было и помимо ухода за мамой надо было убирать и мыть палату, стирать белье, ибо белье — дефицит.
Не хочет ваша мама вставать», — уже строго выговаривала мне палатная. — «Ей очень больно». — «Ничего у нее нет, нужно, чтоб ходила».
Я ничего не могла понять. В одну из центральных московских больниц привезли на скорой больную с сильным ушибом, из-за которого она перестала ходить, а ей никак не могут сделать рентген!
Между тем маме становилось все хуже. Если в первые после падения дни она могла, хоть и через боль, садиться, то теперь ей было едва под силу повернуться, и то только после настойчивых моих уговоров. Я ведь почти поверила врачам — может быть, и в самом деле у нее ничего серьезного, а только ушиб, значит, можно и необходимо двигаться, чтобы не ослабеть совсем. И еще я боялась возникновения пролежней, проедающих, как я слышала, лежачих больных до костей.
...Идут дни, и вот уже мама почти совсем не может двинуться. Я тащу ее на руках вверх, чтобы посадить, а затем так же — вниз, потому что она мне в этом помочь уже не может. Мои руки и спина страшно ныли, и я ложилась иногда на. освободившуюся кровать — «перезарядиться», — не спуская с мамы глаз, потому что в любой момент могла прийти палатная и велеть маме встать.
«Пожалуйста, — молила я ее, — подождем, только до рентгена, и, если нет перелома, мы будем вставать». А она уже, с откровенным раздражением глядя мне в лицо, говорила: «Из-за вашей мамы больные разбегаются: они ходячие, и она им мешает»- «Врет, — возмутилась соседка по палате, когда я сказала, что попробую перевести маму в другую палату, если они от нее устали. — Мы же все сначала были такими, и потом, кому же охота тут валяться?»
А мама уже совсем обессилела от постоянных ворочаний, доставлявших ей мучительную боль («дайте ей обезболивающее!»). Я же изо всех сил прячу терзающую меня жалость, и тон мой от ласкового — «знаю, мамочка, больно, ты устала, но, слава Богу, ничего серьезного, потерпи еще совсем немного, вот сделают рентген», — переходит к отчаянному, почти злому: «Садись же, повернись», потому что уже появились первые грозные признаки пролежней! Увидев их, я тег ряю голову, так как вдруг осознаю, что мама уходит от меня!
Как же так? Ведь она почти постоянно у меня на руках, а пропасть черной воды все увеличивается между нами! Но узнав, что с пролежнями можно бороться — надо только постоянно протирать пораженные места и переворачивать (!) больного, — я удваиваю мамины мучения.
В том отделении все врачи оказались как на подбор. Будто они тогда уже бастовали, но просто не сочли нужным об этом объявить.
«Как вы думаете, завтра действительно сделают рентген?» — сдерживая слезы, спрашиваю я у сестры, и она вдруг «колется»: «Знаешь, у нас ведь рентгеновских пленок нет... Может быть, сама где-нибудь достанешь?» — «Но почему же мне сразу этого не сказали! — взрываюсь я. — Конечно, достану!» Я бегу звонить домой, чтобы побыстрей зарядить родных на доставание пленки и затем — к завотделением.
«Я знаю, — говорю я с порога, — трудности с пленкой, так я достану...»
— «Да вы не волнуйтесь, — голос его источает надежность и сочувствие.
— Зачем же вам за свои деньги пленку покупать?» — «Ничего...» — «Ни в коем случае. Завтра мы вашей маме непременно сделаем рентген, вы только не волнуйтесь».
Видимо, ему позвонил известный психиатр, волею случая знавший меня. Накануне в полном отчаянии я позвонила ему и рассказала о «ходе лечения», он обещал вмешаться, и вот результат: вместо обычного «завтра» я получаю усиленное: «завтра непременно». И тон совсем другой. И тогда потеплевшему и почти родному заведующему я рассказала, что некогда дед мой, чью фамилию я ношу, царил в Боткинской, в этом же, вероятно, отделении, и был известным в Москве невропатологом и психиатром. Я хваталась за соломинку. Я думала, может, у него дрогнет что-нибудь внутри и хватит воображения представить, а вдруг и его потомки будут когда-нибудь валяться тут, в его отделении, мучимы неподвижностью, болью и страхом. А им в качестве лечения предложат встать и пройтись... вон. Он с почтением выслушал информацию и... попросил достать ему книгу Эдуарда Лимонова...
А на следующий день — на девятый! — маме в самом деле сделали, наконец-то, рентген. Только она после этого немного сошла с ума. Поначалу совсем немного — ей стала мерещиться вдруг какая-то кошка. И меня еще интересовал результат рентгена. Но палатная сказала, что результата у нее еще нет, что она «вообще с этим рентгеном с ног сбилась» и «спросите у сестры». Чуть позже сестра сказала, что результат пришел и что «там все в порядке». Я спросила, могу ли я взять снимок и показать маминому лечащему врачу, но в ответ получила: нет, об этом не может быть и речи. «Но1 почему?» — «Не даем, не положено». — «А при выписке?» — «При выписке пожалуйста».
Я, конечно, не могла уже им верить на слово, но события разворачивались так стремительно, что скоро мне было уже не до снимка. Сразу после рентгена маму перевезли в палату, названную в народе палатой для умирающих. «Вы не возражаете, что мы перевели вашу маму сюда?» — с интересом глядя на меня спросила палатная. Это заключенные могут «возражать», требуя условий, похожих на условия свободных людей. А мы и так вроде на свободе...
Мамино сознание уходило постепенно, но неудержимо и стремительно, и вскоре она вообще перестала сознавать происходящее, никого уже, кроме меня, не узнавала. А потом вдруг перестала узнавать и меня. И я заплакала. А она вдруг по-матерински буднично меня одернула: «Да не хнычь ты!» И я сжала губы, заткнулась. Я ведь думала, что она ничего уже не слышит, не понимает, а она понимала — бог знает что и сколько. И я теперь зорко следила за тем, чтобы никто около нее не сказал, что у нее пролежни и что ей совсем плохо... «Ты скоро поправишься, — твердила я ей. — Потерпи еще немного, я тебя в обиду не дам» (а сама дала!). А она средь бреда в стоне (каждое прикосновение доставляло ей теперь невыносимую боль,- и, казалось, это было единственное, что она еще сознавала) ясно вдруг проговорила: «Придет же когда-нибудь эта смерть». Такая жизнерадостная моя мамочка!
Я решила забрать ее домой — может быть, в домашних условиях случится чудо и она придет в себя... «Все может быть», — сказал заведующий. Я договорилась с ним о машине, он распорядился, чтобы мне выдали необходимые на первое время лекарства, телефоны скорой психиатрической помощи, — выдали — и мы условились о выписке на послезавтра. Но я не успела ее забрать.
Следующей ночью, когда я ушла домой, чтобы подготовиться к маминому переезду и хоть немного поспать, мама вдруг проснулась, стала возбужденно разговаривать, и дежурная врач вкатила ей двойную дозу «успокаивающего», после чего мама «совершенно успокоилась». «А что же вы хотите, — говорила мне наутро дежурная,.— она же мешала окружающим!» То есть лекарство маме дали не для ее лечения, а для того якобы — большевистский подход, — чтобы было спокойней окружающим. В то время как побеспокоить окружавших ее было практически невозможно: одна бабушка в палате давно уж ни на что не реагировала, другая, в общем, тоже, ибо замкнутая на предстоящем ей удалении спинномозговой опухоли и так целыми днями смотрела полными ужаса глазами перед собой.
Впрочем, находясь в такой палате «на полном погружении», не стоит сосредоточиваться на глазах больных, потому что, если сосредоточишься, — страшно. Страшно жить и страшно умирать.
...Уже сутки после «успокоительного» мама пребывает в полудреме, соответственно, не ест, не пьет, не принимает лекарств. Я зову дежурную: «Может быть, вы посмотрите...» Пришла, похлопала маму по щекам, мама еле приподняла тяжелые веки, застонала. «Вот видите, — улыбнулась дежурная, — она в сознании, пусть отдыхает». «Но уже сутки...» — «Ничего, это ей только на пользу».
Вторые сутки «отдыхает» мама, третьи, дыхание стало тяжелым, ни глотка за это время не сделала, уже и язык к гортани присох... Я тереблю палатную — уже трое суток... — «Да? — удивляется она, — сейчас посмотрим». Она меряет маме давление, пульс, приподнимает мамины веки, проводит по глазному яблоку полотенцем — никакой реакции.
«Что же это такое?!» — спрашиваю я. «Больная в загруженном состоянии». — «Что это значит?» — «Ну, это такая стадия... После нее следует... — тут она назвала еще какую-то стадию,
— и затем кома. Да... кстати, только что выяснилось, что на третий день пребывания в больнице у вашей мамы случился инфаркт».
«Инфаркт?.. Кома?.. Как же так?» Она пожимает плечами: «Сейчас поставим капельницу». «Существуют лекарства, которые могли бы вывести маму из этого состояния, но которых у вас нет?» — «Да, существуют». — «Какие? Я достану». Она начинает методично перечислять мне лекарства, и в этот момент в палату входит сестра. Оценив ситуацию, она восклицает: «Да у -нас же все это есть!» «Да? — снова удивляется палатная, — тогда сейчас назначим».
Она кладет историю маминой болезни на лежащую без сознания мою маму и пишет на ней... От ужаса я немею и только смотрю, как она вписывает новые назначения у мамы на животе, затем аккуратно закрывает папку и выходит из палаты. Чтобы не упасть та не закричать (это ведь может повредить маме), я заставляю себя сосредоточиться на мысли, что новые лекарства, возможно, вытащат маму из этого кошмара, в миру скромно именуемого «нашей больницей». И еще я решаю посмотреть историю болезни. Я, конечно, знаю, что это не положено, но должна же я, наконец, понять, что с мамой. Ведь все уверяли меня, что «ничего серьезного, должна ходить», и вдруг — инфаркт, состояние загруженности...
Я открываю историю болезни (ее добывание — профессиональный секрет) и что же вижу? В первые дни в нее день за днем аккуратно заносилось: «Состояние удовлетворительное, жалоб не предъявляет». Это в то время, как из-за острой боли она не могла вставать, двигаться! И когда, по-видимому, из-за болевого шока, постоянных пыток («должна вставать») у нее случился инфаркт! Но более всего меня потрясла запись, сделанная на одиннадцатый день пребывания в больнице: «Больная-большей частью лежит в постели». Это в то время, как она вообще ни разу не смогла встать!
Когда мы ехали в больницу, мама сказала: «Теперь не увижу «Богатые тоже плачут». «Вот замечательный стимул побыстрей поправиться», — бодро возразила я.
Мы ехали в больницу, основанную для бедных СолдатенкоВым, а кто-то другой придумал для них телесериал «Богатые тоже плачут». Была ли мама богатой? Во всяком случае, в той больнице она не заплакала ни разу, знала — нельзя, не пожалеют...
В последние дни я все пробовала ее пульс, он был частым-частым, как у бегуна на дистанции. — Куда ты так спешишь, моя мамочка? Но чело уже стало высоким, строгим, и никакие мольбы не доходили до нее. А если и доходили, то мне никак не дано было об этом узнать.
Врачам я, конечно, не доверяла теперь ни в чем. И когда маму накрыли простыней, я сняла ее и поднесла к ее губам зеркальце. Оно осталось незамутненным. Снова и снова — ничего. Была мама и нету. Ушла куда-то...
Татьяна ЛЮБЕЦКАЯ
Журнал «Столица», номер 24 за 1992 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 5
Номер Столицы: 1992-24
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?