•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Сталинская война: правда о туфте

Может быть, сегодня впервые за всю нашу многострадальную и загадочную историю мы из двух возможных парадигм существования людей в общественных системах — «думать, что наделали» или «делать, что надумали» — пытаемся наконец хотя бы начать движение от первого ко второму. И останавливаемся мы на этом рубеже не столько потому, что пока еще не очень хорошо надумали, что же делать (да и не все надумали что-то общее), сколько потому, что уж слишком много наделали. Оттого и задумываться приходится как посреди дороги — там, где еще недавно все было предельно ясно, или там, где думать раньше запрещалось, — ибо темы были неприкасаемые. Одна из них — война, а в ней — личности, стоявшие особняком: Жуков и Сталин. Как долго все это сопровождалось почти каноническим: война — подвиг, Сталин — злой гений, Жуков — добрый! Но все беспощадней ломаются каноны, а осколки, увы, летят в ветеранов. Все жестче говорится о тех годах, и не нашими современниками — с них какой спрос, а очевидцами тех событий, что будет поважней. Особенно часто, естественно, говорится о войне дважды в год, 9 мая и 22 июня. Самой историей расставлены эти дни в календаре именно так. Сначала в мае: радость, пусть и «со слезами на глазах», а потом в июне: почему же так много было слез?
Публикуемые материалы — о войне, оба они исходят от людей, имевших к ней самое прямое отношение. Один из них в годы войны был верховным главнокомандующим экспедиционными войсками союзников в Европе, второй — добровольцем под Москвой. Затем один стал президентом США, другой примерно в это же время — политзаключенным. Политическая карьера одного окончилась в 1961 году, с другого годом раньше сняли судимость.
Итак, война и ее герои глазами современников.


Человечество всегда жило убеждением, что война — естественное дело, и военная профессия поэтому воспринималась как одна из ипостасей мужской доблести. Правда, могучая статистика приводила длинный список войн и их жертв, но она же и утешала нас: человечество, оказывается, НЕ УБЫЛО, и земля не знает мест, полностью запустелых от войн. И даже христианская мораль мало преуспела, чтобы сдвинуть со; знание с этой точки зрения. Отвечая на вопрос, почему возникают войны, она всего лишь поясняет, что это наказание за грехи. Знаменитое лермонтовское — «зачем» беспрестанно враждует человек, когда «под небом места хватит всем», — так и осталось гласом в пустыне.
Как это видно из истории, войны способствовали бурному развитию науки, техники, медицины. Вторая мировая война дала наглядное доказательство тому, что даже военные поражения не помеха такому прогрессу. Величайшие бедствия, которые несли войны, миллионы погибших и калек, разрушение городов и цивилизаций — все это на фоне таких достижений воспринимается как частные случаи...
Еще чуть-чуть, и впору сочинять гимн войне как средству прогресса человечества?
Однако наряду с революциями и абортами, эпидемиями и противозачаточными средствами войны были схожи с теми процессами, что в растениеводстве получили название «прополка» и «прореживание».
Войны, как известно, затевали всегда правители. Начинать войны, но уже от лица, своих государств, их побуждали какие-то трения, которые между ними порой возникали. Если таковых под рукой не было, то их попросту создавали. К тому же если в государственном организме набирают инерцию центробежные силы, то война служит идеальным средством сбалансировать их, так как создает силу центростремительную.
Вообще создание военной профессии, развитие армии и военной промышленности, накопление оружия поневоле ведут к беременности войной, подобно тому, как плохой воздух, заболоченность почвы и загрязнение вод создают риск эпидемий. Рано или поздно накопление этих объемов требует, чтобы они были пущены в оборот, а наличие армии профессионалов — их проверки в действии.
На заре истории войны происходили для захвата пленных, имущества, территорий. В качестве нюансов служили жажда славы и зависть. В более цивилизованные времена к причинам добавились рост государственного могущества, передел земли, захват рынка, реже — идейно-политические, религиозные, национальные мотивы, а также амбиции, связанные с историческими итогами войн предыдущих.
Правда, прогресс военной техники к нашему времени сделал то, что не могли сделать так долго никакие идейные и моральные соображения, — поставил человечество перед необходимостью «нового мышления». Но это относится к проблемам войны вообще или (чур меня!) будущей войны.
А наша тема — Великая Отечественная война, которая в сознании нашего народа остается главным событием всего XX века.
С тех пор как образовался конгломерат «советский народ», он жил всегда с сознанием обреченности на войну. Но обычных причин возникновения войны у нашей страны не было. Были, возможно, основания для имперских амбиций, ведь оказались потерянными многие территории Российской империи. Но эти амбиции были только в зародыше, не подкрепленные ни идеологически (ведь интернационализм!), ни экономически. Не существовало у нас и проблемы перенаселенности. Однако образовавшаяся вторая система сразу оказалась в окружении враждебных чуждых сил, которые, надо полагать, имели все основания желать исчезновения того социально-политического монстра, каким являлась социалистическая Россия.
Поэтому с самого начала перед советским государством все-таки стояли две задачи: превентивная защита и идеологическая миссия, то есть поддержка военной силой вот-вот ожидаемой мировой революции.
Армия наша была еще малочисленна, а военная промышленность слаба, чтобы делать погоду. Но зато развивающаяся государственность требовала оправдания своего существования. К тому же затянувшееся ожидание мировой революции и социалистического рая с течением времени все более и более утрачивали способность вести за собой. Для того и необходимо было использовать авторитет войны. Поэтому и внедрялся в сознание людей мотив, перед которым трудно устоять: «Лишь бы не было войны...», примирявший нашу готовность терпеть лишения — с бесконечными лишениями. Но, с другой стороны, по мере смены поколений и, значит, увеличения числа людей, не знавших войны, стала необходима иная мелодия — и она стала слышна — угроза войны и ее неминуемость. Главным оказалась даже не сама высочайшая мобилизационная способность, а осознание ее необходимости. Легко сказать, что наше государство войны не хотело и к ней не готовилось. Вопрос, почему имело место и то и другое? Не хотело, потому что войны боялось. Было слабым и в силу этого не готовилось, ибо готовиться по-настоящему не могло. Все, что у нас делалось, было связано не с войной, а лишь с ее угрозой. В песнях мы пели «Если завтра война...». Но фактически мы не готовы были к ней ни «сегодня», ни «завтра».
Вот, например, финская война показала, что наша молодежь не умеет ходить на лыжах. Тогда срочно объявили: «Молодежь — на лыжи». Обязали всех студентов сдавать нормы по лыжам. Без этого не допускали к экзаменам. Но вместо того чтобы учить лыжам, сразу заставляли сдавать зачет. Всякими правдами и неправдами студенты зачеты-то сдавали, но на лыжах ходить так и не научились.
Другой пример. В Институте истории, философии и литературы (ИФЛИ) была военная кафедра. Мы учили наизусть разные БУПы (боевой устав пехоты), разбирали и собирали винтовку, или пулемет, но за два года нас ни разу не сводили на стрельбище. И хотя сами студенты считали, что будут участвовать в войне, писали даже стихи о том, как они «умрут в боях», но, похоже, именно к этому и стремились, так как серьезной подготовкой не занимались.
Между тем события развивались стремительно. Мир не шел — бежал к войне. Готовыми же к войне у нас оказались только военные лозунги. Но в то же время психологический мотив угрозы войны был Сталину необходим — других просто не было. Наша идеология была уже вся повернута в сторону войны.
Развив блистательно «осознание необходимости мобилизационной способности», мобилизоваться толком мы так и не сумели. Повсюду у нас была толчея, неразбериха. Все наши грандиозные достижения, планы и рапорты всегда надо было делить на какой-то коэффициент.
Какой был перед нашей страной выбор? Включиться в движение сил, противостоящих агрессору, нанести упреждающий удар, пока агрессор еще слаб? Или держать строгий и полный нейтралитет? Оба эти варианта более или менее соответствовали логике нашей истории, нашим военным лозунгам.
Получили же мы совсем другое.
Существуют уже давно две версии той войны, которую мы имели в действительности. Первая — «победная». Союзников мы не имели. Будущий же союзник был тогда еще врагом, который хотел втянуть нас в пучину войны, заставить таскать каштаны из огня, чтобы самому потом выйти единственным победителем и диктовать нам свою волю. Разгадав эти хитрости, мы заключили соглашение с агрессором (который сначала был другом), оттянули сроки войны, сумели активизировать подготовку, которую начали еще до мировой войны, — расчистка своей армии и тыла от врагов, перевод промышленности на военный лад, завоевание новых границ и т.д. Для окончательной же перестройки у нас не хватило времени, но тем не менее передышка дала возможность переставить наш паровоз с запасного пути на рельсы войны и толкнуть его, а он, уже оборотившись бронепоездом, тронулся, двинулся, он доедет!
И настолько нам был дорог каждый час передышки, что мы ради него должны были рисковать даже возможностью своего внезапного удара. Друг же оказался вероломным врагом, нанес нам неожиданный удар, которым свел на нет нашу готовность к войне, все же недостаточную против мощного врага, мобилизовавшего ресурсы всей Европы. Поэтому начальный период для нас был неудачным и мы понесли большие потери, но в итоге все оказалось о'кей — паровоз-бронепоезд благодаря гениальному предвидению локомотивной бригады наконец доехал и привез нас к победе. В результате главными победителями оказались мы и, стало быть, смогли миру диктовать свою волю. А насчет обильных жертв — «приятно и радостно знать...».
Вторая версия — «критическая». Сталин, нанеся кадрам ощутимый урон, разрушил нашу армию, проявил непонятную слепоту и излишнюю доверчивость к Гитлеру, не внял предупреждениям героических разведчиков, считая их провокаторами, проявил малодушие и растерянность в начале войны, оказался парализованным, его чуть ли не силой заставили возглавить оборону, потому что его имя было объединяющим знаменем. Благодаря этим его просчетам мы понесли в начале войны огромный материальный ущерб, сведший на нет нашу готовность, — а к войне мы были готовы. Сталин и в ходе войны допускал просчеты и ошибки, чем и объясняются наши огромные жертвы. Но партия, но народ, но наш строй все-таки выстояли, проявили невиданный героизм и в итоге одержали заслуженную победу.
Как варианты здесь бывает: Сталин в первый период был некомпетентен и нетерпим к мнению других, потом все же кое-чему научился, стал разбираться и принимать правильные решения, больше доверять мнениям военачальников и даже поступать согласно этим мнениям, хотя сам придерживался других. Можно встретить и такое. К войне мы не были готовы, и Сталин правильно поступил, отказавшись от первого удара, .ибо армия не имела достаточно вооружений, не обладала численным превосходством и, наступая, понесла бы неизмеримо больше потерь, чем обороняясь. Или вот еще. Сталин не угадал направления главного удара (здесь бывает вариант: не угадал весь генштаб, а не только Сталин), не сосредоточил на этом направлении основной силы.
Я готов предложить иную версию, которая вызревала во мне давно и по мере появления новых материалов высокой степени откровенности находила все больше и больше подтверждений.
Весь ход войны объясняется не просчетами и ошибками, не странной слепотой, а тем, что Сталин вел свою войну, такую, какую позволяли ему реальные возможности страны, ту, которая была нужна ему для выполнения своей сверхзадачи. Сталин вышел победителем и получил тот итог, который был нужен ему. Благодаря своей политике, своим расчетам Сталин укрепил свою безраздельную власть. Сталин получил мощную военную сверхдержаву, диктующую миру волю, Сталин удовлетворил ее имперские амбиции, не только возвратив многие отторгнутые от российской империи земли, но и дав ей в полное владение ряд территорий, России никогда не принадлежавших. И надо отметить, что такое положение России вызвало сочувствие многих бывших врагов большевиков. Вспомним, как заходилось от восторга сердце у сладкоречивого Шульгина.
Долгие годы Сталин успешно проводил политику «прореживания». Этим путем решались многие государственные задачи: где брать рабочую силу для освоения глухих окраин; как решать проблему занятости, обеспечения населения жильем, одеждой, продуктами... Война в одночасье решила бы проблему прореживания. Так что были все основания жертв не жалеть...
У нас была, говорят, деспотия, но, говорят, была и самая демократическая конституция. И вот для такого гибрида после войны мы получили очень удобную структуру населения. В основном, прореженным оказалось мужское население. А из женщин, которыми заполнили производства, учреждения, Советы, очень удобно было формировать послушные коллективы («Давайте скорей голосовать, а то надо домой!..»). Посмотрите, какое неудобство создалось в наше время, когда состав населения выровнялся, когда много мужиков — не женщин! — ринулось в политику...
Если бы война не была столь разрушительной, разве удалось бы вновь когда-либо выложить такой мощный психологический козырь: «Лишь бы не было войны».
И наконец. Потоки крови своих сограждан становилось все труднее скрывать. Труднее становилось тушить боль незаживающих ран... И разве это не гениально — залить эту кровь еще большей и переложить ответственность на немцев, направить гнев народа в их сторону.
Когда на сессии российского парламента поставили вопрос о компенсациях тем немногим оставшимся в живых жертвам репрессий — разве не вскочил депутат с возгласом: «А не будет ли это обидно фронтовикам?!»... Разве это не показывает нам, сколь с психологической точки зрения был гениален ход, давший столь кровопролитную войну...
Возражают: ну разве можно назвать разумными действия, принесшие такие жертвы и такие разрушения? Принесшие — кому? Разве был разрушен кремлевский кабинет Сталина? Его дачи? Что, Сталин питался по карточкам? Или руководители блокадного Ленинграда получали стограммовую пайку?..
А теперь о внезапности. И о наших просчетах.
Поговорим сначала о психологии внезапности. Вообразите, некто сидит дома и вдруг — пожар. Хотя мы все знаем о принципиальной возможности пожара, вряд ли всегда будет стоять наготове ведро с водой. У конторы, организации больше возможностей — она уже может держать пожарника, будет, наверное, какой-нибудь план эвакуации при пожаре. Ну а уж целая страна...
Я рано попал во фронтовую обстановку, и у меня не возникло впечатления, что все находятся в панике и никто не знает, что делать. Более того, я утверждаю, что у нас имелся план, касавшийся не только действий военных организаций, но и всего хозяйственного механизма. Он касался каждого предприятия, учреждения, каждой организации. Все в нем было предусмотрено и подробно рассчитано. Он предусматривал, что война будет вестись именно на нашей территории. Зачем же иначе вывозить на восток заводы, перегонять скот, готовить базы для партизан, группы для подпольной борьбы, заград-отряды. Не уверен, что у нас имелась такая же подробная схема действий, предусматривающая, что война будет идти на чужой территории.
Так вот, план, надо сказать, основывался не столько на нашей готовности, сколько на неготовности.
Да мог ли в принципе Сталин двинуть нашу армию в Европу для нанесения превентивного удара?
Представьте, вы стоите на сцене в общем хоре и сзади у вас, извините, лопнули штаны. Уж, наверное, надо прижаться к стене и как-нибудь достоять на своем месте до закрытия занавеса и не лезть на авансцену поближе к рампе и публике.
Можно ли было двинуть нашу, еще раз извините, голозадую армию на дороги Европы против механизированных колонн, можно ли было идти с винтовками образца 1891—1930 годов против автоматов, с зажигательными бутылками — против танков, с ограниченным запасом патронов — против немецкого бесприцельного залпа, создающего плотную завесу огня? Можно ли было пустить туда нашу армию, состоящую из голодных мужиков, чтобы они увидели, каково в действительности живется в «капиталистическом аду»...
Вот если бы это случилось, тогда можно было бы еще говорить о просчетах и ошибках.
Нет, надо было поставить наш народ перед безысходностью, перед осознанием того, что враг пришел на твою землю, угрожает твоему дому, твоей семье... И этого Сталин, безусловно, добился.
Не мог не понимать Сталин и того, что западный мир, ведущий войну с Гитлером, настороженно воспримет вступление Красной Армии в Европу. Кого увидят в ней — освободителя или захватчика? А вот к тому, что немецкие полчища обрушатся на советскую землю, Запад был готов и поспешил объявить себя нашим союзником.
Благодаря внезапности, объясняют нам, немцам удалось сжечь прямо на аэродромах наши самолеты, уничтожить танки. Считалось, мы не успели укрепить новые границы.
Все эти факты кажутся непонятными, дикими. Сталин, с одной стороны, дескать, не хотел ни за что верить тому, что Гитлер собирается на него напасть, и боялся своими действиями спровоцировать немцев. Можно во всем этом увидеть действия параноика, но можно попытаться и тут найти смысл.
Мы здесь должны вспомнить уловку, к которой прибегает проворовавшийся завскладом. Он поджигает склад и на пожар списывает всю недостачу.
Не было ли определенного смысла и во всех действиях Сталина — необходимость что-то скрыть?
Если предположить, что мы оказались совершенно не подготовлены к войне, хотя жили, годами подтягивая животы, ибо все средства уходили на «границу на замке», на ворошиловские килограммы и т.п., а на деле у нас ничего не было, значит... все средства ушли в никуда, на туфту, на разгонку воздуха, на производство ничего, на сладкую жизнь для самого Сталина и других вельмож. Если это так, то все сразу становится на свои места.
Вот это-то и надо было скрыть.
Пятилетки коллективизации и индустриализации со всеми своими стахановскими движениями, которые якобы обеспечили невиданный подъем нашего хозяйства, на деле были пятилетками великой туфты.
Наряды на производство работ, сводки
о посевах, урожаях, тонно-километры, койко-места, школьная успеваемость, производительность труда, торговые обороты, финансовые планы — все, что начиналось на отдельных предприятиях, а потом сводилось в единый грандиозный отчет о выполнении пятилетки в четыре года, — все было сплошной липой. Не знать этого нельзя, потому что все в этом участвовали.
Все это нужно было скрыть от народа. Это было в интересах не одного только Сталина, а в интересах многих, которые участвовали во лжи и за нее несли ответственность, а если откровенно, то в интересах всех.
В интересах Сталина было в военных потерях скрыть свое людоедство. После начала войны страна сразу была посажена на голодный паек, на тяжелый, изнурительный двенадцатичасовой и больше труд. Все работало на войну, прочая жизнь остановилась — вот тут наша мобилизационная способность сработала на всю катушку.
Можно ли верить, что все наши запасы оказались сосредоточенными в приграничных районах, где и были уничтожены?.. Это такая же сказка, как и сказка о Бадаевских складах в Ленинграде, где в пожаре якобы погибли все продовольственные запасы города. Их просто там не было.
Разве неизвестно, что в запасных полках учили одной лишь шагистике, не могли там учить даже просто обращаться с оружием, не то что стрелять, потому что оружия у них не было.
О всех таких фактах мы можем прочитать теперь в публикациях последних лет. Долго скрываемая правда выползает все-таки на свет.
И последний миф, о котором нужно сказать.
Сталин, дескать, обезглавил армию — уничтожил многих и многих командиров. Это все равно что упрекнуть шахматиста, который жертвует фигуры, что он совершил ошибку. Да ведь ошибкой она будет в том случае, если комбинация окажется несостоятельной, — если же он партию выиграет, то это будет не ошибкой, а дальновидностью и расчетом.
Расправа с командным составом — это было необходимым звеном подготовки Сталина к своей войне. Ему нужно бы-' ло заменить командную прослойку, неспособную вести сталинскую войну. Конечно, можно было сделать замены мирным путем, но возникли бы дополнительные сложности: зачем плодить недовольных командиров, находящихся в силе? Да и вспомните, когда произошли эти «замены»: под выпуски военных академий.
Прежние командиры были хоть и самоучки, «взращенные революцией», но обладали большой самостоятельностью и независимостью. Новое пополнение имело современную выучку, а главное, было воспитано в духе абсолютного послушания.
Биографии первых начинались в 20-х годах, и вся история партии была для них живой, они слишком много знали, а биографии других — в 39—41-х годах, и они знали только «Краткий курс». Для последних существовали только военные задачи, и Сталин обладал абсолютным авторитетом. Такие полководцы ему нужны были для его войны.
Гитлер мечтал о тысячелетнем рейхе — Сталин же о мировой социалистической системе. Он давно отказался от социалистического содержания и понял, что в действительности строит. Создав мощную военную машину, он легко бы переориентировал ее на внесение «революционного движения» посредством военной силы. А когда войска заняли бы чужую территорию, там вполне нашлись бы те, кто согласился бы возводить у себя такую же систему. Так это и произошло.
Наверное, можно задать вопрос: а не слишком ли рисковал Сталин, проводя свой план войны? Не мог ли он таким образом проиграть всю военную кампанию уже в 41-м году? Разве не рисковал Сталин, заявляя несколько раз об отставке? Был ли он так уверен, что его отставку — во исполнение завещания Ленина — не примут?..
То, что с точки зрения разума представляется безумием, ошибками, в реальной истории оборачивается логикой тирана, удержавшей его у власти. Об этом свидетельствует и недавний опыт очередного безумца — иракского Сталина — Саддама Хусейна.
Ну что ж, Сталин оказался не только гениальным людоедом, но и гениальным политиком, который сумел военную победу использовать для своей личной победы и политической победы своего государства.
А жертвы... что ж, для истории это лишь частный случай...
Генрих Горчаков
Журнал «Столица», номер 24 за 1992 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 0
Номер Столицы: 1992-24
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?