•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Портрет портретиста или о вреде табака

Валерий Плотников — личность легендарная во всех отношениях. Если сказать, что его работы известны всем, то это не будет большим преувеличением. Надо только отбросить, во-первых, неграмотных, во-вторых, тех, кто не читает прессу, потом — всех, кто не был ни в одном советском офисе, где на стенах обязательно висят календари с артистами, и наконец — принципиальных противников фотографии как рода человеческой деятельности. Для остальных Плотников — маэстро фотопортрета «номер раз», и два, и три, с ярко выраженным стилем и манерой, слегка граничащей с манерностью. По дороге я, кажется, придумала хороший вопрос для начала:
— Валера, как дела?
— Телефон, конечно, по-прежнему не умолкает, и опять не удаётся выкроить хотя бы месяц, как говорится, жизни для себя. Но фотография, как любое искусство, сегодня большого спроса не имеет. Обидно, ведь по сравнению с временами, когда никого никуда «не пущали», душили искусство и заставляли поступаться принципами, сейчас вроде бы жить, радоваться и работать.
— Радоваться отсутствию проблем нам не скоро придется.
— Речь не об их отсутствии, а о том, что они, как и раньше, надуманные. Жизненные проблемы — дрова порубить или хороший интерьер найти для съемки — это нормально, а искусственные, честно говоря, надоели.
— Но в этом есть странное, как и все у нас, преимущество: на Западе классных фотографов полно, а у нас — по пальцам перечесть.
— Да, в этом смысле ситуация выгодная. Но, знаешь, ведь никто не хотел быть мне конкурентом, когда я начинал. Большинство рассуждало так: зачем я буду суетиться, расходовать пленку, если фотографию никто не опубликует? Кто из профессионалов в конце 70-х снимал Любимова, Высоцкого, Аксенова или тот же «Метрополь»? А я, собственно, и занялся фотографией, чтобы бороться с забвением. Звучит слишком эпохально, зато — правда: я снимаю не для того, чтобы показать миру свою особость или возможности широкоугольного объектива, просто есть люди, которые мне дороги. Если я встречал интересного человека то не ждал, пока ему дадут звание, и свое отношение к нему ни с кем не согласовывал.


— А с чего началась борьба с забвением?
— Еще в юности мне стало ужасно обидно, что практически не существует достойных фотографий Пастернака, Ахматовой, Булгакова. Есть снимки в юности и в старости, а вся жизнь этих великих людей, в общем-то, никак не зафиксирована. Тот же Наппельбаум быстро сориентировался и перешел на наркомов и лауреатов Сталинской премии, хотя и среди них были замечательные люди. Я ему, конечно, не судья в этом, но сам решил работать иначе. Кстати, семь-восемь имен у нас пересеклись: он начал, а я еще успел застать. Кабалевский, Хачатурян, Уланова, Рихтер, Плятт, не помню, кто еще...
— Вы ни одного «наркома» так и не сняли?
— Ни одного. Правда, предлагали. Ты-то, наверное, этого человека и не вспомнишь... Кирпиченко... нет, Кириленко.
— Константин Устиныч?
— Нет, тот Черненко. А Кириленко — эх, молодежь! — был членом политбюро, причем из первой пятерки. Мне позвонили из комиссии по его юбилею и попросили сделать погрудное (говорит с партийно-хозяйственным «х» вместо «г». — И.Л.) изображение, но я посоветовал им растить свои кадры фотографов. Кстати, кого из политиков я хотел бы снять, так это Горбачева. Именно сейчас. Можно его принимать или не принимать как политика, но отдавать должное, считаю, необходимо. В брани его критиков я вижу нашу вечную неинтеллигентность и отсутствие мужества признать чужие достоинства. Прожить по большевистским принципам семьдесят лет, а потом все списать на Горбачева и успокоиться...
— Ну, это обычная плебейская привычка ненавидеть того, кто наверху.
— А мне не нравятся плебейские привычки. Я и в фотографиях хотел сконструировать мир, где все были бы интеллигентны, вежливы, говорили друг другу «будьте любезны». Как у Жванецкого: мир, где убедительно звучит «мне в Париж по делу срочно!».
— А герои ваших портретов принимали этот мир?
— До конца, по-моему, нет. Я за всю жизнь так и не понял, почему человек, если я ему смоделировал образ и он ему понравился, дальше сам его достраивать не хочет. Вот и выходит: фотография отдельно, а человек — отдельно.
— Отсюда пошла легенда, что Плотников — лакировщик.
— Я мечтаю о гармонии, создаю несуществующий мир, который мне очень нравится. Там все красиво — и люди, и отношения, и одежда, и жилье... Сам я поздно получил отдельную квартиру — в 43 года. До этого жил в коммуналке. Потом нам с мамой дали еще одну комнату;из так называемого маневренного фонда, чуть ниже первого этажа: ветер по ногам, вечная петербургская сырость, под полом — животные всякие. Это теперь моя мастерская.
— А ведь легенда гласит, что у Плотникова давным-давно все в порядке: двухэтажная мастерская и все прочее.
— А-а, да. В том, что внешность обманчива, я убедился на собственном примере. Первые полтора года, когда я начинал заниматься фотографией, были просто страшные. Если у Пикассо были голубые-розовые периоды, то у меня — голодный. Утром я не знал, буду ли есть вечером, и одевался плохо, тем не менее все были уверены, что я просто хиппую. И иностранцы, когда в ответ на их вопрос, где же моя лаборатория, я показывал три банки с растворами на окне, тоже думали, что это советское кокетство.
— Да, соц-арт такой.
— Но все эти легенды о преуспеянии даже греют душу: пусть хотя бы на словах моя жизнь будет лучше, чем она есть. Ведь вплоть до самого последнего времени было сложно даже приодеть человека, которого я снимаю. Особенно наших обобранных актеров. А если иметь в виду, что бытовой вкус у них не часто встречается... Первым актером, который снимался в чем пришел, был Олег Янковский — я ему только галстук поменял. Или Наташа Гундарева: на серии фотографий, где она напоминает Айседору Дункан, — вальяжная, царственная. А в это время она делала ремонт, была простужена, ходила, как героиня производственных фильмов, в ватнике и резиновых сапогах. На снимке же от сброшенного ватника и следа нет — это самое дорогое.
— Как вам удалось обойтись без вмешательства государственных структур в вашу работу? Вы состоите, наверное, во всех творческих союзах?
— Ни в одном. Особенно кинематографисты поражаются и сразу кричать начинают: мы тебя завтра же примем!.. В свое время, с точки зрения жэка или милиции, я был тунеядцем, несмотря на все публикации. Помню, милая женщина, начальник паспортного стола, меня уговаривала хотя бы на полставки куда-то устроиться.
— У вас есть трудовая книжка?
— Нет.
— А как же вы собираетесь уходить на заслуженный отдых?
— А я не собираюсь никуда уходить. Я живу по западным законам: работаю хорошо — есть заработок, плохо — нет его. Я же не могу кого-нибудь заставить публиковать мои снимки.
— Одна из легенд о Плотникове такова: он имеет монополию, у него все схвачено.
— Интересно слушать рассказы о себе. Но я же у дверей актеров или, там, музыкантов не выставляю охрану. Пленок тоже не засвечиваю, объективов не выкручиваю.
— Но знаменитости предпочитают сниматься у вас.
— В общем, да. Это, кажется, ужасно нескромно звучит?
— Правду говорить легко и приятно. Вы больше не подписываетесь Петербуржским?
— Нет. В свое время я поступил, как Фидель Кастро, который решил не брить бороду, пока не построит социализм: взял псевдоним, пока мой город не станет называться Петербургом. Но все слишком поздно у меня сбылось — в этом городе осталось десятка два людей, кому подходит такое имя... Я же застал еще то время, когда мужчины на улице раскланивались с дамами и целовали им руку. Мне это тогда казалось жеманным. А потом пришла простота жизни, обращения «старик-старуха», курящие женщины на улице...
— Валера, вам же не сто лет!
— Я понимаю — так теперь принято, но у меня в подсознании заложено, что женщина, курящая на Невском, — это... ну, эта самая. Обидно видеть, как город мельчает, разрушается на глазах.
— Но иностранцы много зданий отреставрировали.
— Разве это много! И все упирается опять в публику. Вместо спасибо — в зеркальную витрину булыжником. Мол, покажу тебе, как напоминать, что я уже почти на четвереньках хожу. Могу себе представить, как эти фирмы отлакируют город, а жители разнесут все вдребезги. Ну что говорить, мой город — моя боль...
— Отчего же вы в Москве?
— Это просто: все печатные издания здесь. Там я не только не смог бы реализоваться, но даже прокормить себя. А теперь в Петербурге и снимать некого — всего несколько имен на пятимиллионный город.
— Не преувеличиваете? На одном «Ленфильме» пять—семь хороших режиссеров.
— Да, уровень кинематографа там высокий, но люди, которые его делают... Никого из них я не видел в филармонии или на открытии выставки в Эрмитаже. Поражаюсь такой простоте жизненных запросов. Вообще у меня много претензий к человечеству...
— Прямо-таки к человечеству?
— А люди везде предпочитают вести односложную жизнь. Почему?
— Чтобы она незаметно проходила.
— Да, что-то вроде курения... И в искусстве, к сожалению, то же тиражирование примитивных отношений: все нормально, не бери в голову, в правой руке бифштекс, в левой — сигарета. Я понимаю, что мясо надежнее хватать рукой, чем отрезать по кусочку, а чашку с кофе брать пятерней. Но когда я вижу на телеэкране этих интеллектуалов, рассуждающих о судьбах страны, зажав чашку в кулак... Ну что ты смеешься? Ведь эти люди для миллионов изображают и воплощают цвет нации! Мне кажется, что, когда-то отказавшись от вилки с ножом в пользу алюминиевой ложки, мы и пришли к нынешнему состоянию бесконечного депутатского съезда...
Биографию я должен тебе рассказать?
— А она большая?
— Знаешь, я иногда вздрагиваю — так много застал и помню.
— И как Сталина хоронили и все плакали?
— Конечно. Я не плакал, но, помню, удивился, что солнце светит и небо голубое — ведь вождь умер.
— А что еще?
— Песен много помню. Когда я рос, было доступно только радио, и оно целыми днями пело в доме. Люди гораздо старше меня удивляются, откуда я их песни знаю, а я же был их младшим современником.
— А Чехова и Толстого помните?
— Не смейся, это обычная аберрация: если в подборке идут архивные фотографии и мои, то обязательно кто-то спросит — и этого вы снимали? До Достоевского, правда, дело не доходило, а про Чехова спрашивали. Я снимал, например, то ли Глорию Свенсон, то ли Лилиан Гиш — теперь мне не вспомнить, кто из них приезжал тогда, — а ведь это современницы Чаплина. С Лилечкой Брик был дружен. Она даже считала, что я снял ее лучше, чем Родченко. Такие слова мне за всю жизнь не отработать.
— Кто еще о вас хорошо говорил?
— Хочешь, чтобы я хвастался? Многие. Последняя статья Григория Козинцева была о моих работах. Это тоже еще отрабатывать надо.
— В художественной школе вы учились вместе с Михаилом Шемякиным и Олегом Григорьевым. А с кем дружили во ВГИКе?
— Ну, с Сережей Соловьевым мы с детства знакомы, из-за него я и пошел во ВГИК: мы собирались вместе работать, как Эйзенштейн и Тиссэ, Пудовкин и Головня, Ромм и Волчек... А первую камеру мне купил Андрон Кончаловский. На его картине «Дворянское гнездо» я проходил практику — сам попросился, чтобы поработать с оператором Георгием Рербергом. Был фотографом на «Агонии» Элема Климова.
— А еще с кем работали?
— Чувствую, что получится хлестаковщина. У меня есть грустная страница в биографии — я убежал от Тарковского.
— Почему?
— К сожалению, это был «Солярис». Нельзя делать то, что тебе не близко, профессионализм тут не выручит. Вот «Зеркало» я бы снимал запойно. Великий фильм, а материалов по нему почти не осталось. Но не сложилось — Тарковский очень обиделся на меня. Потом Рерберг звал меня поработать уже на «Сталкере», но Андрей ему на это что-то резкое сказал. Лет пять-шесть он со мной даже не здоровался — потом отошло.
— Да, Валера, чистая хлестаковщина. Кто следующий?
— Я сам не очень верю тому, что говорю. После института меня пригласил к себе оператором Урусевский — царь и бог среди операторов. А у меня ведь даже диплома нет, я не стал его защищать. Но это был вариант «Соляриса»...
— Новая легенда: Плотников — отказник советского кино.
— Да, я уверен, что надо уметь не только снимать, но и не снимать. Дисгармония между тем, что делаешь и что думаешь, обязательно скажется на результате. Для меня такие слова, как ответственность перед изображением, не пустой звук. Можно пленки наэкспонировать на десять фильмов или бумаги на десять книг извести, а все равно не будет ни фильмов, ни книг.
— Вы никого своей профессии не учите?
— Нет. Во-первых, для этого надо иметь помещение, а мне, наверное,
мастерскую уже никогда не потянуть — очень дорого. Во-вторых, не хочу я убеждать кого-то, что надо знать историю искусства, книжки читать, на концерты ходить, что надо вилку с ножом правильно держать и не дымить в лицо собеседнику... Сил жалко. Да и моя профессия в том виде, в каком я ее хочу видеть, сейчас невостребована.
— Вы, наконец, жалуетесь на обстоятельства?
— Нет. Я своей жизнью почти доволен. Сейчас многие хотят буквально за месяц получить то, что за всю жизнь недополучили. Но этот спор, кто в неоплатном долгу — искусство или народ, — бессмыслен. За все надо платить самому.
— Обидно?
— Отчасти, да. Ведь земную жизнь пройдя до половины, я очутился черт знает где.
— Может, надо все-таки стать проще и не брать в голову?
— Не могу. Жизнь должна быть сложной. Это нас отличает от четвероногих, которые на улице ножку задирают и еду берут прямо с земли. По-моему, любой Чернобыль начинается с того, что человек переходит улицу на красный свет — ведь быстрее и проще. А надо жить по человеческим законам, чтобы не было мучительно стыдно за бесцельно прокуренные годы...
Плотникову около пятидесяти, выглядит он не больше чем на сорок, а держится — на тридцать. Он красив, подтянут, строен, играет в теннис, любит порубить дрова на даче, имеет взрослых детей, а его семейная жизнь — это отдельная легенда, которая не нашего ума дело. Оставлю эти темы для Андрея Караулова. Плотников корректен и непроницаем. Сказать, что знаешь, какой это человек, про него нельзя. Автопортрет, который он сделал в юности, соответствует ему и сейчас. Наверное, очень цельная натура.
Ирина ЛЮБАРСКАЯ
Журнал «Столица», номер 24 за 1992 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 5
Номер Столицы: 1992-24
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?