•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Картинки из жизни москвичей

Особенно выпендриваться мы не станем. Идея этого проекта стара как мир. Многие иностранные издания пробовали делать нечто похожее. В городе берутся первые подвернувшиеся под руку люди, и из них делаются профессиональные, очень качественные фотографии. Элемент случайности производит на психику бодрящее впечатление, и все остаются очень довольны. В общем, на первый взгляд ничего особенного.
А нам нравится. Жизнь в последнее время заставляет граждан смотреть на совершенно другие фотографии. Все уже хорошо запомнили каждый волосок на головах руководства Родины, налюбовались на взорванные «мерседесы» и близко познакомились с памперсом. Как выглядят люди собственного города, мы понятия не имеем, потому что разучились вглядываться в лица. А это уже совершенно другие лица, другие люди, другой город. Так вы ж посмотрите на него повнимательнее — вам понравится.
Но прежде чем вы займетесь разглядыванием, надо вам, наверное, сказать, что съемка происходила в нескольких местах — на Белорусском вокзале, на смотровой площадке у трамплина, у пруда Новодевичьего монастыря, на Поклонной горе и возле ночного клуба «Вермель» на Раушской набережной. Спонсором проекта стала компания Wimm Bill Dann, которая, как всем известно, сначала приготавливает соки, а потом поит ими москвичей. При съемке присутствовали наши драгоценные писатели Панюшкин и Колесников, а также культовый фотохудожник «Столицы» Сергей Подлеснов. Их творчество добавит вам впечатлений о городе, который называется Москва. Поскольку они в процессе съемки тоже время зря не теряли и, как умели, отлавливали первых попавшихся живых москвичей.


Спаситель Белорусского вокзала У третьего подъезда Белорусского вокзала растянули большое белое полотнище — фон. К фону подводили людей, гримировали и фотографировали на карточку. Пока их фотографировали, с варшавского поезда шли нагруженные ширпотребом челноки. Сначала они растратили все деньги на покупку товара, потом то, что осталось, отдали польским таможенникам, совсем последнее — белорусским, последнее-распоследнее — российским. И денег на то, чтобы заплатить носильщику Николаю, у челноков не осталось. А бесплатно Николай везти багаж отказывался, потому что 120 тысяч за смену вынужден был отдавать администрации и только все остальное мог оставлять себе.
— Ты ж нас знаешь! Ну хочешь колпак для «ауди»? — увещевали Николая челноки.
Николай действительно знал их. Несколько дней назад они подошли к нему и таинственным голосом поинтересовались, не согласится ли, мол, довезти до вагона черепа.
— Какие черепа? — Какие-какие! Живые черепа! До черепов в карьере Николая, конечно, случалось всякое. Возил он просто чемоданы. Возил подкисшую на жаре белорусскую сметану.
ВОЗИЛ гомельскую в здоровенных мешках соль для съемок фильма Никиты Михалкова «Сибирский цирюльник». Съемки проходили летом, а действие фильма — зимой. Поэтому актеры, парясь в меховых шубах и шапках, изображали холод, а соль изображала снег. Потом, после съемок, мешок такой соли Николай принес домой. Положил в шкаф, но есть боится: гомельская все-таки. Вдруг радиоактивная.
Случалось Николаю бегать по крышам вагонов и с криками «цыпацыпа! » ловить случайно улетевшего из клетки попугая какаду.
— Он же три тысячи долларов стоит! — рыдал, прыгая по перрону и хватаясь за голову, хозяин.
Попугая Николай поймал.
Всякое, в общем, было. Но чтобы живые черепа!.. Однако же Николай согласился.
Черепа оказались черепахами, положенными в пять рядов друг на друга в огромный деревянный ящик. Воняли страшно.
Так или иначе, Николай подъехал к нам. То есть сначала, конечно, отвез челноков, получил плату польским колпаком для «ауди», подобрал Ольгу с двадцатью корзинами из-под фруктов и повез фотографироваться на площадь. А тут и мы. Мы понравились Николаю. И Николай рассказал нам, ухмыляясь в аккуратную бородку, как однажды спас администрацию Белорусского вокзала от несмываемого позора.
Дело было в ветреный летний день. Русская борзая, ехавшая с заграничной собачьей выставки, всю дорогу терпела. Но как только вышли из поезда, сразу не вытерпела. Присела посреди перрона и, прости Господи, наложила огромную кучу.
Николай в это время стоял со своей тележкой и поджидал клиентов. Он и не заметил, как к нему подошел начальник вокзала и грозно рявкнул: — Что ж ты тут стоишь, а у тебя на перроне бомжи срут! — Это не бомжи, — парировал Николай, — это собака.
— Никакая! — начальник даже побагровел. — Ни одна на свете собака такую кучу насрать не может! Убирай! Иностранцы же ходят! Бизнесмены! Понимая, что первое впечатление у иностранцев от столицы России может оказаться неблагоприятным, Николай побежал в каптерку, схватил метлу и совок, вернулся на перрон и стал подметать. Но то ли метла была слишком жесткая, то ли куча слишком податливая...
Короче, все размазалось по асфальту. Получилось еще хуже.
Тем временем в конце перрона показался поезд.
Иностранцы и бизнесмены высовывались из окон, придирчиво оглядывая московскую платформу.
Времени было в обрез.
Николай опрометью кинулся к газетному киоску, купил газету, расстелил на месте размазанной кучи и, поскольку день, повторяем, был ветреный, встал на газету.
Подошел поезд. Иностранцы и бизнесмены, высыпав на перрон, звали Николая подзаработать, но он вежливо отказывался.
— Не могу, — отвечал носильщик. — Я при исполнении.
Работящий Стрельников Смотровая площадка на Воробьевых горах гуляла. Население женилось. Преобладали белые платья и белые рубашки. Пили шампанское. Плясали. Катались на лошадях.
А Стрельников работал. Стрельников вообще всегда работает. Он бродил по зеленому склону под перилами смотровой площадки и собирал бутылки из-под шампанского, банки из-под кока-колы и коробки из-под пиццы. На него смотрели сверху вниз и кидали ему еще бутылок и банок. Предлагали выпить. Но Стрельников отказывался, потому что ему надо было работать.
Мы спустились к нему.
— Лужков уж третий день обещает приехать, — неохотно объяснил он. — Но вы не думайте, я и без Лужкова тружусь. Тут, видите, есть над чем трудиться. Все мусорюют. Днем свадьбы мусорюют, и вечером — свадьбы, только уже пьяные. Ночью рокеры приезжают и — что делают? — мусорюют. По утрам студенты тут собираются в кружки, определенные песни поют, и опять одна только грязь. Ну а уж потом свадьбы приходят. Правда, такое безобразие тут только в пятницу, субботу и воскресенье.
Стрельников работает так. До восьми утра он должен очистить площадку от мусора и мусорящих, а потом пойти на четвертый участок. В двенадцать он возвращается на смотровую площадку и смотрит, чтобы не мусорили. Товарищ помогает ему.
Потом Стрельников опять уходит и приходит после четырех дня, когда на четвертом участке все заканчивается.
Стрельников относится к своей работе с холодным спокойствием.
Он остается спокойным, даже когда рассказывает о том, как писают.
— Писают. Безусловно, писают, — говорит он. — Туалет во-он там (он показывает). Да только вы зря туда смотрите, он все равно не работает. Поэтому писают во-он там.
Он показывает куда-то за ограду храма, который стоит в двадцати метрах от смотровой площадки.
— Там это все и происходит, на горке, прямо на святом месте. Мне как работнику лесопаркового хозяйства это не может нравиться.
Сначала из этой церкви сразу после ремонта три иконы вынесли, а теперь писают.
Мы попрощались со Стрельниковым и снова поднялись на смотровую площадку.
Маленькая девочка Соня стояла возле группы рокеров на мотоциклах и внимательно смотрела на них. Мы поговорили — так, ни о чем: погода, любовь, мама.
— Вы что, интервью у меня взяли? — спросила Соня на прощанье.
— Наверное.
— А когда отдадите? Бог его знает, Соня. Наверное, уже никогда.
Две девушки катали новобрачных на лошадях. Белого коня раньше звали Газон. Газоном конь был, когда служил в милиции. Потом он ослеп на правый глаз, его отвели на смотровую площадку, и там он стал Серафимом.
— Не обижают ли Серафима? — спросили мы у Светы Быковой.
— Еще как обижают! — жарко сказала она. — Ездят на нем без денег. А иногда кавказцы женятся — так и норовят его на дыбы поставить. А какие уж там дыбы...
Две другие девушки стояли в сторонке от общего веселья и молча сверху разглядывали город. К ним подошли двое юношей.
— Девушки, пойдемте! — сказал один.
— Куда? — Так... на травку...
И они ушли.
Смотровая площадка — гордость города — веселилась. Новобрачные плясали до упаду. Баянист играл на баяне песню крокодила Гены. Оркестр играл вальс. К нам опять подошел Стрельников.
— И урн, конечно, не хватает, — сказал он.
И ушел работать.
Рыжий Теркин, внук и расширение сознания По мраморному полу длинной, полумесяцем изогнутой галереи мемориала на Поклонной горе ехала нам навстречу девушка. У девушки была короткая светлая стрижка и сверкающие на солнце квадратные серебряные очки. Это была очень стройная девушка. Она очень прямо держала спину, пока ноги ее в розовых роликах легко выписывали по мрамору хитрую змейку. На коленке у девушки был шрам.
— Что ж вы без наколенников катаетесь? — спросили мы.
— Подруге отдала, — девушка закружилась вокруг нас так быстро, что у нас чуть не поломались шейные позвонки. — Подруга только учится. Ей нужнее.
— А как вас зовут? — Алена.
— А что у вас в рюкзаке? — Книжка.
— Какая? — «Люди, которые играют в игры».
— Психологией интересуетесь? — Поразительные возможности! Алена рассказала нам, что учится в педагогическом институте, плавает на каяках по горным рекам, занимается айкидо и ходит на курсы по расширению сознания, где учат лежать на спинках двух стульев, опираясь на них только пятками и затылком.
— А зачем вам так лежать? — Ну как... Открываешь скрытые резервы организма. Я вот сейчас думаю, помогает ли раскрытию подсознания алкоголь. Должен ведь помогать, правда? — Правда, — печально констатировали мы. — Раскроешь, бывало, подсознание алкоголем, а там такая гадость!..
Девушка легко оттолкнулась, описала вокруг нас два полных круга и прыгнула вниз со ступенек. У нас закружились головы. Несколько секунд мы держались друг за друга, как падающие церетелиевские горемыки, а Алена смотрела на нас и хихикала. Постепенно туман перед нашими глазами рассеялся, и из тумана проступили черты колонны, не гармонировавшей с галереей, и — часовни, не гармонировавшей с колонной. А еще увидели на лафете пушки, притулившейся у входа в мемориал, дедушку в орденах. На дедушке была потертая полевая форма с выцветшими капитанскими погонами. Потертые погоны и ордена не гармонировали вообще ни с чем в блестящем мемориале Победы.
— Купите книгу профессионального поэта и ветерана Великой Отечественной войны! — говорил дедушка громко то ли из-за контузии, то ли потому что люди все больше спешили мимо. — «Рыжий Теркин и внук»! Поэма в двух частях! Книга с автографом автора.
Мы подошли и познакомились. Виталий Матвеевич Матвеев оказался морским лыжником. Сначала он служил на Северном флоте, но в первые же месяцы войны от части его остались в живых только два человека. Их списали на берег и поставили на лыжи. Но поскольку знамя сохранилось, часть не расформировали. Так дедушка стал морским лыжником.
Два года назад Союз писателей дал Виталию Матвеевичу денег на издание книжки в серии «Рекламная библиотечка поэзии». Матвеев напечатал первую часть своей поэмы, продал почти все и на вырученные деньги напечатал вторую. На поэтическом фестивале имени Твардовского в Смоленске Матвеев стал лауреатом. Весь тираж обеих книжек стоил столько же, сколько Аленины ролики.
— Здесь сначала хотели поставить памятник Василию Теркину, — старик смотрел, как Аленины друзья роллеры выстраивают в галерее слаломную трассу из разноцветных кроссовок, — но потом почемуто решили поставить эту колонну.
— А сколько стоят ваши книги? — спросила Алена.
— Три тысячи каждая. Вы купите одну. Посмотрите. Понравится — купите вторую.
— Нет, я сразу куплю две, — Алена взяла у старика тоненькие желтые брошюрки с автографом, аккуратно положила в рюкзак и уехала.
Ролики у Алены — загляденье. Очень красивые и быстрые. Она специально купила такие быстрые, потому что раньше, когда ролики у Алены были похуже, молодой ее человек Алеша никогда Алену не ждал, безнадежно убегая от нее по дорожкам парка. А теперь и вовсе уехал на спортивные сборы в Крым. Ничего. Вернется, и будет ему сюрприз. Скрытые резервы Алениного организма открылись. Теперь не убежит.
Монашка и нищий В Новодевичьем монастыре было тихо.
Иностранцы, держась за руки, шустро прочесывали территорию.
Три соотечественника сидели на лавочке у надгробья и разговаривали про миллион долларов. У одного уже был миллион, у двух других не было. Зато у одного из двух была косичка, и он объяснял, что ни за что не срежет ее, пока тоже не заработает миллион.
— Зачем же тебе ее срезать? — говорил владелец миллиона. — Ты просто со временем полысеешь, и все.
— Нет, я до осени заработаю миллион, — настаивал с косичкой. — Только давай договоримся, какой миллион мы имеем в виду.
— Ну какой. Такой. Я прихожу к тебе в гости, а ты показываешь миллион.
— Договорились.
Нищий в жилетке, белой рубашке и черных брюках, в туфлях, без носков стоял на паперти церкви Успения Богородицы и отбивался от монашки.
— Ты что тут стоишь? — цеплялась монашка. — Тебе кто разрешил? Вон отсюда! Здесь другие люди стоят, почище тебя! — Не уйду! — твердо говорил нищий. — Я никуда не уйду. Вы позвоните и там спросите. Кого угодно спросите, все скажут: имею право стоять.
— Зачем людей распугал? — спрашивала монашка уже не так уверенно. — Где они все? — Никого не распугал, — бормотал нищий. — Дуру эту прогнал, потому что она матом ругается. Кто же у храма матом ругается? А Сашка где я не знаю и сам его жду. Может, он на Украину уехал, у него же там теперь крестная живет. Повезло ему. Она же в церковь случайно зашла, когда он крестился. А ведь у нее там и огород есть.
Письма пишет. Повезло.
— Тогда собаку от голубей отпугивай, — постепенно сдавалась монашка. — Что-то, я вижу, тут перья лежат. Она же их, наверно, жрет, голубей наших.
— Ну и пусть жрет, тебе-то что? — удивлялся нищий.
— Да жалко.
— Какая ерунда. А меня тебе не жалко? — вдруг плаксиво спросил нищий.
— Голубей жалко, — повторила монашка.
— Я вот что видел, — значительно сказал нищий. — Все правильно: жрет она голубей. Но сидели тут пару дней назад на травке возле этих голубей две странницы. Оборванки, короче. Так вот, собака голубя поймала. А они — собаку! Вырвали у нее голубя изо рта, открутили ему голову и куда-то с ним убежали. Вот что я видел! Монашка ушла в храм. Нищий остался.
Рядом с нами два подростка, толстый и тонкий, сидели на лавочке перед мольбертами и писали храм. Они живо обсуждали свежую политическую новость — в их школе сменился директор.
— А все равно этого дурака рано или поздно убили бы, — говорил один. — По-настоящему подложили бы бомбу, и все.
— Да ладно! — подобострастно говорил другой. — Как это — понастоящему? — А вот так! — Ни за что ни про что?! — восхищенно спрашивал тонкий.
— Конечно! — пожимал плечами толстый.
: Потом они заговорили о кистях и каком-то картоне.
На одной из лавочек мужчина и женщина среднего возраста ни о чем не говорили, а молча целовались. У мужчины раскрылся кейс, и по территории монастыря летали какие-то бумажки.
Пожилая женщина в белом платье встала на колени перед одним надгробием и долго стояла так. К ней наперегонки побежали было иностранцы, но остановились. Она ничего не заметила. Мы ушли, она все еще стояла.
Мисс Вермель-97 — Вход платный, девушка, — охранник клуба «Вермель» загородил дверь грудью, так что, усталые, но довольные, мы застряли на пороге счастья с девушкой Машей.
— Вы, наверное, новенький? — поинтересовалась Маша. — Не знаете? Я же «Мисс Вермель». У меня пожизненный бесплатный вход.
— Тогда, — охранник потеплел, — проходите.
А дело, оказывается, было в день святого Валентина. Все посетители клуба в тот вечер получили порядковые номера. И стали писать друг другу письма. Между столиками курсировал почтальон из служащих.
Люди писали поздравления с днем влюбленных и посылали их наугад: «А отнесите-ка, милейший, номеру двадцать шесть». Номер двадцать шесть мог ответить, а мог и промолчать. Человек, получивший наибольшее число эпистол, по итогам ночи назначался мистером или, соответственно, мисс.
Маша получила номер одиннадцать и села за столик, размышляя, кому бы написать письмо. Но не успела Маша отвернуть колпачок с ручки, как учтивый почтальон поднес девушке первое послание.
Письмо оказалось на македонском языке. В первых же строках Маша прочла слова «прошем какач». «Какач» ей совсем не понравилось. Ниже там был совсем неинтересный перевод македонских слов в русские и предложение немедленно пересесть за столик к авторам послания, пяти македонским студентам, из которых только один говорил по-русски, и то со словарем.
Ей принесли новое письмо.
«Дорогой номер одиннадцать. Вами нельзя не любоваться. Вы чудо. Поздравляю с днем святого Валентина. Целую. Саша. Номер семнадцать».
«Саша! Как я рада. Как хорошо, что мы пишем друг другу! Давайте говорить о погоде, счастье и сладостях. Ваша Маша. Номер одиннадцать».
Таков был Машин ответ. Тем временем почтальон принес мартини и «Раффаэлло». «Это могло быть только от него!» — твердо решила Маша, однако же конфеты опять оказались от македонцев, не преминувших сопроводить подарок жалобами на трудность работы со словарем и предложением немедленно пересесть за их столик.
«Нет! Никогда! — гневно отписала Маша — Спасибо за конфеты».
И тут наконец подошел долгожданный почтальон.
«Милая Маша, — начал любимый почерк, — счастье очень похоже на вкус конфет „Раффаэлло". Вы не находите? Как жаль, что мой муле не любит их и никогда их мне не дарит. Привет. Ваша Саша».
Маша даже заплакала. Почтальон принес лаконичное письмо от македонцев: «Вы ничего не понимаете в любви, номер одиннадцать».
Но Маша уже и сама это знала.
Потом ей присылали еще письма. Много-много. Больше всех. Машу назначили «Мисс Вермель». Устроили аукцион. Победитель аукциона отвалил Маше за право поцеловать ее в щеку пятьсот тысяч рублей. Но ничто уже Машу не радовало. Плакать хотелось еще полгода. И даже сейчас, рассказывая нам скорбную свою повесть, девушка то и дело подносила к глазам платочек.
— Не плачь, Маша, — сказали мы. — Любовь — дело наживное.
Македонцы нам не указ. Время — лучший доктор. Верь нам.
И Маша поверила.
А мы по итогам этого трудного дня в который уже раз убедились, что наши москвичи — лучшие москвичи в мире.
УЧАСТНИКИ ПРОЕКТА: WIMM BILL DANN; АГЕНТСТВО FOTOLOODS — фотографы: Ю Р И Й « Н а в и г а т о р » К О З Ы Р Е В ( д в о р н и к , с т о р о ж , п у т е ш е с т в е н н и к , с о з е р ц а т е л ь о к р у ж а ю щ е й д е й с т в и т е л ь н о с т и ) , О Л Е Г « Л о ц м а н » К Л И М О В ( н а б л ю д а т е л ь з а з в е з д а м и , п у т е ш е с т в е н н и к ) , с т и л и с т Л А Р И С А Л А З А Р Е В А ( в д е в и ч е с т в е Л а - Р е , и н ж е н е р - т е х н о л о г , к о м и с с а р О б л а ч н о й к о м и с с и и с 1 9 0 4 г о д а , п р е д с т а в и т е л ь Д е к у л ь т у р ы ) , п р о д ю с е р В И К Т О Р « В и т а м и н » В А С И Л Ь Е В ( у л и ч н ы й а л к о г о л и к , и с п р а в л я е т с я ) ; Ж У Р Н А Л «СТОЛИЦА» — А Н Д Р Е Й КОЛЕСНИКОВ (воплощенная д о б р о т а ) , В А Л Е Р И Й П А Н Ю Ш К И Н ( ч е л о в е к в о ч к а х ) , С Е Р Г Е Й П О Д Л Е С Н О В ( р а б о т н и к ф о т о к р у ж к а ) ; РАДИОСТАНЦИЯ «СЕРЕБРЯНЫЙ ДОЖДЬ»; НЕИЗВЕСТНЫЕ, НО ЛЮБИМЫЕ НАМИ МОСКВИЧИ
Журнал «Столица», номер 10 за 1997 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 5
Номер Столицы: 1997-10
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?