•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Солененькая моя, любименькая моя

Когда я училась в классе так пятом-шестом... Господи, отчего эти непременные воспоминания детства? Но, все равно, начала уж, так доскажу. В классе пятом-шестом моя подруга со сказочным именем Милена сказала важно и веско: — Когда я выйду замуж, клянусь, я никогда, ни за что на свете не буду делать две вещи...
Тут она выдержала торжественную паузу, а я приготовилась слушать и запоминать, потому что Милену неизменно ставили мне в пример как человека не по годам умного, в отличие от меня. И не по годам же целеустремленного, а я даже плохо понимала, что означает это понятие. Но главное, заинтриговал сам посыл: когда выйду замуж... клянусь... две вещи...
— Не буду: потрошить курицу — раз. И чистить селедку — два. Вот так! А мне тогда уже несколько раз поручали чистить селедку. На газетке. И я чувствовала, что как бы нарушаю свою чистоту, теряю девственную разборчивость. Трогала руками противную, пропитанную рассолом газету, разрезала селедкино брюшко. Анатомические подробности. Бр-р-р. А затем — затем сама же ее и ела. С удовольствием. Хвостик.
И тут вдруг такое.
А мне почему-то казалось, что не есть селедку нельзя.
Свой первый в жизни Новый год, как мне рассказали, я встречала на кухне в коммуналке на Писцовой улице. Одной рукой сжимала черную горбушку, другой — хвост селедки, и все было замечательно. Сжевала то и другое и заснула одновременно со всем празднующим народом, после чего навсегда перепутала день с ночью.


Потом были воскресные семейные трапезы. Я спала до двенадцати и еще пыталась притворяться, что сплю. Наконец родители не выдерживали: картошка стынет. Ну а к ней, ясное дело, селедка. И — чтоб я не ныла, почему не дали толком выспаться, — черный кофе, варенный в турке. Словом, праздник. Я, правда, норовила проявить девичью томность и жевать, давясь, замоченные с вечера овсяные хлопья, как бы воротила нос от общих радостей, но хвостик — хвостик просила мне оставить. На попозже. Ну и, так и быть, еще пару кусочков.
Бывала еще, конечно, селедка общепитовская: детсадовская, школьная, домотдыховская, столовская, грубо шваркнутая в холодное пюре, в коже, с устрашающими торчащими костями. Эту любить было тяжело. Она напоминала о Миленкиной торжественной клятве.
— Ну как, ты замужем не делаешь эти две вещи — помнишь? Она ничего не помнила. Даже так и не смогла представить, о чем это я говорю. Неужели, говорит, клялась? Загрустила. Сморщилась. Потом подумала и сказала: вообще-то я селедку люблю.
Конечно. А как ее не любить? Селедка не оставляет выбора. Селедка — она как Родина. Есть, и все тут.
Но только вот что: селедка должна быть не любая, а правильная. А правильная — это та, к которой мы привыкли сызмальства.
Известно, например, что есть сельдь голландская, в уксусе, также английская копченая селедка, скандинавские изысканно розовые кусочки в винном соусе тоже именуются сельдью и соблазняют безусловно приятным вкусом, да. У осетрины, допустим, тоже по-своему неплохой вкус. А уж та рыба-меч, которой угощал когда-то знакомый таможенник в Севастополе, объясняя, что это браконьеры коптили для себя, — та, признаться, просто ошеломила. Но утверждать, что я ее, копченую рыбу-меч, люблю — не могу. Или вот эту, в винном соусе? Кушать люблю, а так — не-а. Сказано народом, и сказано точно.
Потому что нечто в винном соусе, с тщательно вынутыми косточками не может вызвать трепетного обожания. Любовь — это трудное, а главное комплексное чувство. Она невозможна без толики грубости, без чуточки брезгливости, без капельки горечи, без тени сожаления.
Селедка — идеальный любовный объект.
Она брутальна и одновременно неотразима. Она вызывает жажду, а жажда — что? Вожделение.
А селедка под шубой? В этом сверхъестественно прекрасном блюде селедку сопровождают компоненты всенародно любимого винегрета (картошка, морковка, свекла) и, будто этого мало, — еще более любимого праздничного оливье (те же картошка, морковка плюс яйца и майонез)! Украшено горошком и имеет форму пирога. И ощущение праздничного салюта. Каждый раз, когда в Москве салют, первое, что вспоминаю, — вкус селедки под шубой.
Можно бы еще добавить, что в этом блюде слились в экстазе русские, еврейские, французские и советские (московские коммунальные) традиции. Лучшие ли это традиции? Гармонично ли это слияние? С точки зрения гурманов и пуристов, как я знаю, — нет, нет и еще раз категорическое нет. Гурманы и пуристы, чуть зайдет речь о селедке, начинают твердить о тонкостях пряного посола. Еще они любят закатить эдак глаза и пропеть: «За-а-лом! За-а-лом! Ты слышала о заломе?!» Слышала. Я читала о селедке заломе в художественной и мемуарной литературе. О муаровых переливах ее кожицы, о несравненном вкусе. Люблю ли я залом? Читать — люблю, а кушать — черт его знает. По-моему, нет.
КАТЯ МЕТЕЛИЦА
Журнал «Столица», номер 10 за 1997 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 0
Номер Столицы: 1997-10
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?