•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Поселок Сокол!

Поселок Сокол!Редакция нашего журнала находится на улице Врубеля. И вот что мы должны вам сказать. Мы» журналисты, видели многое, но такого мы не видели. Посреди Москвы живет и работает поселок Сокол! Это, сразу надо сказать, деревня. Это благоухающий, цветущий оазис с глухарями, кенгуру и почти даже павлинами. Про одну j деревню в Москве мы уже писали в первом номере «Столицы». Это Терехово. Но Сокол и Терехово — разные деревни. А уж в чем между ними разница, вы узнаете, прочитав очерк нашего писателя-деревенщика Андрея Колесникова, в котором он пытается доступными ему средствами объясниться в любви к удивительному поселку Сокол.
Не может быть Один мой приятель рассказал вот что. Выпили, они, конечно. Потом еще. Ну и не останавливаться же. Очнулся он утром в деревне.
Куры, петухи. Крепкое, в общем, хозяйство.
А приятель поглядел на часы — через час в Москве встреча, от которой вся его жизнь зависит. А какая уж тут встреча и что это за жизнь. Но он все-таки встрепенулся, попил молока, которого ему хозяин во дворе у козы отдоил, и побежал.
— Где, — говорит напоследок, — тут у вас электричка? — Выйдешь, — сказал хозяин, — из деревни, а там направо и прямо.


Он вышел направо и прямо и не понял ничего. Он увидел перед собой многоэтажный сталинский дом, вот что с ним случилось. Так он стоял и ничего не понимал. В деревне, по его понятиям, не могло быть многоэтажных сталинских домов.
Это уже потом оказалось, что вышел он на Ленинградский проспект столицы, а деревня, в которую он в убитом состоянии угодил накануне, была поселком Сокол. А про электричку хозяин просто пошутил.
Так он же еще и на встречу свою успел.
Как полюбить кока-колу Я пришел к Кирпичевым, когда был страшный ливень. Ливень обрушился на Сокол, бессмысленный и беспощадный. Скулил кавказец размером с дом Хейфица (о Хейфице узнаете). Сергей Павлович выскочил отпереть калитку, и его чуть не унесло потоком воды и грязи куда-то к метро «Сокол». Я забежал в дом.
В доме громко стучал маятник часов прошлого века из магазина Балаханова. Вся кухня была увешана картинами. На столе стояли макароны, большая железная банка с томатной пастой и старенький радиоприемник Sony.
Сергей Павлович — крепкий интеллигентный старик. Разводит на Соколе глухарей.
В кухню пришел, шаркая, его отец, Павел Яковлевич. Ему 95 лет, он старше этого дома, он старше всех в поселке. Встал у стола и долго что-то крошил, потом съел это.
— Вы подумайте, — сказал сын. — Вчера к нам друг приходил, посидели, выпили, повспоминали. Я утром головы поднять не мог, а ему хоть бы что! — А вы бы поправили здоровье-то? — осторожно сказал я.
— Да кончилась! Впрочем, необходимо посмотреть... Нет, не кончилась, ты слышишь, Павел Яковлевич, не кончилась! Павел Яковлевич внимательно посмотрел на дно бутылки, где болтались остатки вчерашнего разговора, и молча зашаркал к столу. Ну и мы тоже.
Павел Яковлевич быстрыми мелкими глотками выпил рюмку водки пополам с кока-колой.
— По-другому давно не пьет, — объяснил Сергей Павлович. — Полюбил кока-колу.
А Павел Яковлевич тем временем стал рассказывать.
Он Ленина видел Отец его, Яков Никанорович, был членом большевистской партии с 1902 года. Поднял в Борисоглебске знаменитое вооруженное восстание. Когда подавили, уехал в Женеву. Там и встретился с Владимиром Ильичом. Встреча произвела неизгладимое впечатление. Он про нее внукам рассказывал. Примерно так.
— Владимир Ильич решил, что, раз приехал русский рабочий, значит, надо пить водку. Сел на велосипед и метнулся в ближайший магазин. Я обрадовался — какой человечный человек! А он даже не пол-литра — четвертинку привез! Я ее выпил и завернулся в плед. А он хохочет, острит стихами: «Если кто-то ходит в пледе, значит, это соцьялист!» Когда Яков Никанорович, Владимир Ильич и остальные победили, они выдвинули лозунг «Через кооперацию к социализму!».
Павел Яковлевич утверждает, что именно Владимир Ильич подписал распоряжение о создании первого в стране жилищного кооператива «Сокол». Сергей Павлович говорит, что держал в руках копию этого распоряжения.
Вообще-то, похоже. Судя по тому, с каким размахом началось строительство, по тому, кто проектировал дома: Щусев, Веснины...
Архитектор Марковников подготовил доклад для Главного управления коммунального хозяйства НКВД РСФСР: «Естественная красота города оздоровляет душу и, мол-сет быть, является столь же необходимой для нашей психики, как солнечные лучи необходимы для гигиены и оздоровления жилища... Оберлендзен говорил, что прямая линия — это линия смерти, она обнаруживает убогость души, кривая линия — это линия жизни, она будит фантазию...
Идеальная улица представляется в виде перспективных однотипных, без пестроты и вычурности фасадов с простыми хорошими пропорциями и чисто утилитарного характера деталями. На фоне этой однообразной картины со своей индивидуальной архитектурой монотонная линия застройки может быть оживлена небольшими группами зелени, помещенной в разнообразном порядке перед некоторыми домами, устройством дворов, и, наконец, небольшими архитектурными деталями...» Среди членов кооператива оказались разные люди, но все, безусловно, заслуженные.
Что интеллигенты, что пролетарии — все стали равны перед Соколом.
Из устава кооперативного жилищно-строительного товарищества «Сокол»: «Поселок является пригородом-садом, почему в нем всячески культивируются зеленые насаждения, охраняется чистый воздух, незагрязненность почвы, санитарная безупречность и техническая безукоризненность.
Пользуясь своими правами, каждый живущий в поселке ни в чем не стесняет прав и интересов других жителей поселка и не доводит товарищество в целом ни до каких убытков или ответственности.
В целях охраны насаждений не допускаются содержание в поселке коз и выгон для пастьбы на территории поселка коров и лошадей.
...в случае невзноса в течение трех месяцев причитающихся товариществу платежей или неисполнения установленных общим собранием правил пользования помещениями... такой неисправный член обязан освободить занимаемое им помещение в установленный общим собранием срок».
Все исправные члены кооператива взяли ссуду сроком на 25 лет. Ссуда была, конечно, беспроцентная. Чтобы начать строительство, надо было внести больше 60 золотых червонцев. Всего строительство обходилось желающим примерно в 600 червонцев. Гигантская по тем временам сумма.
Начали строиться. Яков Никанорович Кирпичев построился года за полтора.
— Отец старался приобретать самые качественные материалы, — рассказывал Павел Яковлевич, прикладываясь к рюмке уже чистой кока-колы. — А что значит качественные? Это значит — до семнадцатого года. Половой брус, пятидесятка. Рамы, пропитанные естественной смолой, полы, двери. Фундамент дома на известняке. И что получилось? Дому почти восемьдесят лет, а вы поглядите на эти полы! Не скрипнут. А двери? А все остальное? Нет, этот дом еще сто лет простоит! А как он может не простоять? Вот что написал в своей пояснительной записке к проектам кирпичных домов на участках 129 и 137 архитектор Марковников: «Дома предположены кирпичные с кладкой стен по способу инженера Герарда, т. е. из двух стенок в полкирпича на смешанном растворе с перевязью их между собой скобами и заполнением промежутка шириной 18 см измельченным шлаком. Перекрытие горизонтальное. Оно состоит из деревянных балок... по ним доска толщиной два дюйма, подготовка из тощего бетона с приданием надлежащих для стока уклонов. Изоляционный слой из трех рядов толевой бумаги с промазкой каждого слоя гольдцементом. Поверх песок и гравий толщиной 15 см. Отопление домов предположено центральной системой от небольшого котла, помещающегося в одной кладке с кухонной плиткой, с использованием отходящих от плиты горячих газов, а также имеющих свою отдельную топку...» Яков Никанорович Кирпичев вошел в правление товарищества. Заметной фигурой в правлении стал Павел Яковлевич Павлинов — участник Цусимского сражения, морской офицер-шифровальщик в первую мировую, художник после. Он и предложил назвать все улицы поселка именами великих русских художников. Все с ним согласились, и теперь самые короткие улицы Москвы — Крамского и Венецианова. По 20, что ли, метров.
Из Сокола изо всех сил делали пригородсад. Для этого провели в каждый дом телефон.
Построились, да и стали жить.
Голод 32-33-го годов обошел соколян стороной. А чего голодать, когда всю нынешнюю улицу Врубеля засадили картошкой? Всем и хватило.
Потом на поселок упал «Максим Горький». Это был знаменитый самолет. Сергею Павловичу Кирпичеву было тогда пять лет.
— Я, — говорит, — был дома, на втором этаже. Вдруг слышу страшный гул, гром и грохот. Стекла сразу повылетали. Больше всех не повезло второму дому по улице Сурикова. Самолет прямо на них свалился. А к нам только обломок хвоста залетел. Где-то на чердаке до сих пор лежит.
Попозже на Сокол упал еще и первый советский реактивный самолет. Кирпичевым опять повезло.
Тихий Шолохов Второй этаж дома они одно время сдавали главному редактору издательства «Московский рабочий» Груцкой. Груцкая была тихим, спокойным жильцом. Такие же у нее и гости были. Чаще других заходил молодой человек.
Кто такой, думал Павел Яковлевич. Спросил как-то Груцкую.
— Его зовут Шолохов. Михаил Шолохов.
Кирпичев не мог прийти в себя. Этот юноша был его ровесником.
— Так описывать сложнейшие отношения между мужчиной и женщиной! И в таком возрасте... Я в это время даже не думал ни о чем таком! Его восторги стихли, когда Груцкую в 37-м арестовали. Шолохов после этого нигде ни словом не упомянул о Груцкой, а на вопрос, кто был его первым литературным редактором, отвечал: Максим Горький.
Большая чистка в Соколе В 37-м году арестовали 60 процентов мужского населения Сокола. Забрали и старого большевика Кирпичева.
— Это знакомство с Лениным ему припомнили, — говорит Павел Яковлевич. — За это знакомство Сталин всех сажал. Отец получил пятнадцать лет. Да и всех соседей арестовали: инженера Гесберга, Карпенко, Тищенко, Шумилова... Почистили Сокол.
Кто-то уцелел. Вот Петр Алексеевич Громов уцелел, нынешний председатель совета самоуправления поселка.
— Как не понимаю, — сказал. — Тогда в одну ночь всех строителей взяли, от министра до десятников. А меня не взяли. Такой большой объем дела был, что тройки не справлялись, — передали дело в Мосгорсуд.
Я еще потом на суде свидетелем проходил. На все вопросы отвечал: нет, не знаю. Спрашивают меня: разве это не вредительство, когда деревянная балка через дымоход проходит? Вредительство с целью пожара. А я говорю: нет, не вредительство, а глупость. Я же потом эту балку и убрал. А тогда ведь люди быстро из свидетелей в обвиняемых превращались. В общем, на суде этом многих даже оправдали, удивительный случай.
Кругом одни фашисты А в войну поселок вообще опустел. Все ушли на фронт. 22 июля 1941 года Москву первый раз бомбили. Попало опять Соколу.
— Десять вечера где-то было, — вспоминает Павел Яковлевич. — Вдруг воздушная тревога. Мы все побежали в щель, которую я построил во дворе по всем правилам военного наставления. Хотели сначала в погреб, но моя мать не дала. Она в гражданскую войну была под махновцами, те жгли дома, и люди сдуру прятались в подвалах, а они все равстолица №10 / 7 июля 1997 но выгорали. На нас сбросили четыре бомбы по триста килограммов. Одна попала прямо в погреб, другая упала рядом со щелью, третья — во двор к Тамаре Ющенко, четвертая — прямо в щель к Шатиловым, их всех убило.
95-летний старик попивает свою кока-колу и рассказывает, рассказывает... Поправляет сына, когда тот путает числа, напоминает ему фамилии. Да как же это он все помнит? — Ты расскажи, как в плен попал, — говорит ему сын.
У старика дрожат губы, его трясет: — Ты подумай своей головой-то! — он стучит по его голове. — Плен и окружение — есть разница? Я в окружение попал! Эх, ты...
Он обижается и долго молчит. Самый древний соколянин, больше всех знает, больше всех помнит, рассказывает, может, в первый и последний раз, потому так старательно и припоминает.
— Стою под Ельней в карауле у штаба, выходит наш политрук, Петр Иваныч Петухов.
Я его спрашиваю: «Какая ситуация?» — «А черт его знает какая! Немцы кругом!» А утром они как долбанули артиллерией и укатили в Калугу, а мы остались в глубоком тылу. Скитались по деревням до холодов, а потом я встретил знакомого, секретаря парторганизации графической секции МОСХа.
«Вы, — говорит, — через речушку перебирайтесь — и к нашим, там совсем небольшая щель, вот-вот закроется».
Мы и выбрались. Тут нам и говорят: «Вы москвичи? Так и катитесь в Москву».
Мы и поехали. Приехали на Курский вокзал. Ко мне с другом подошла женщина и спрашивает: «Вы что, окруженцы?» Мы кивнули. «Вот вам, детки, по три рубля, езжайте домой».
Я пошел к метро, друг — на трамвайную остановку. Там его и взял патруль, я его больше никогда не встречал. Я подошел к эскалатору и вижу, что на меня внимательно смотрит пожилой солдат из патруля. Я остановился. Так мы с ним стоим и смотрим друг на друга. Наконец он мне говорит: «Ну, что уставился? Проходи! Пропустил, значит.
Приехал к себе на Сокол. Пусто кругом.
Но в нашем доме тетя моя живет, тетя Лида.
Один день я пожил дома, потом сыпным тифом заболел. Потом опять воевал, под Сталинградом в районе тракторного завода, потом Малая земля, Вена и Будапешт. Потом вернулся домой и теперь вот доживаю тут вместе с этим поселком и глухарей Сереже помогаю разводить.
Жизнь пульсирует Про глухарей я уже все знаю — я их даже видел. Про них мне рассказывали уже несколько раз. Только сначала их называли павлинами.
— На Соколе — лучшая в Москве ферма по разведению павлинов! — укоризненно сказал мне как-то знакомый.
— А я что? — спросил я.
— Ты же журналист. Напиши.
Потом оказалось, что это не павлины, а страусы. Потом, что глухари.
Огромные глухари живут в доме Кирпичевых, в нашем с вами городе.
Как тут люди-то живут, не всегда понятно. Но вот и глухари тоже. Да еще и токуют, еще и размножаются.
Птенцов высиживают. Иногда улетают. Недавно один улетел, полетал-полетал над городом да и вернулся поскорее домой.
Сейчас у глухарей птенцы. Их уже почти три десятка и будет еще столько же, наверное. Сергей Павлович качает головой: — Они же все у меня на шее. А мне себя-то кормить нечем...
И идет кормить их каким-то сложным кормом из десятка составляющих.
Как-то, очень давно, в 57-м году, он показал фильм про глухарей, которыми тогда занимался, в Доме ученых. Фильм закончился, ученые вскочили с мест и побежали к Кирпичеву.
— Этого не может быть! Где вы это снимали? — Да это я на Байкале был.
— По какой статье? — Да не по статье.
Он был там не по статье, а по распределению после ветакадемии.
Он объясняет мне: — Жизнь пульсирует. Она состоит из холода и жары, зимы и лета, любви и ненависти. Только так она и движется. Все это испытывают и мои глухари. Это один из самых трудноразводимых в неволе объектов. А у меня, чуть не в центре Москвы, получается! Ему бы только вывезти теперь своих глухарей на Селигер, у него там база, да денег, конечно, нет.
— А ты возьми ссуду в банке, сынок, — вдруг оживляется Павел Яковлевич.
— А проценты, папа? — Какие проценты, сынок? За что? — удивляется старик.
Сын только машет рукой.
—^А где прикажете еду для них брать? Где? Вот и режу я им сосну на улице Дыбенко, на высоковольтной линии, там, где двести двадцать тысяч вольт. Там все равно деревья не должны расти. Еще сажусь на шестьсот девяносто первый автобус и еду в Мневники, под деревню Терехово, на теплоцентраль. Собираю там растения, которые в этом месте начинают вегетировать с марта. Одуванчики там растут, лютики, конский щавель, хрен прекрасный, отличный бобовый клевер.
Только вот кто-то недавно забор срезал, и теперь на теплоцентрали свалку устроили. А раньше там серых куропаток полно было и заяц-русак бегал.
Павел Яковлевич ушел спать, а его сын еще долго рассказывал мне про свою жизнь. А я ему про свою.
На прощанье он посоветовал: — Вы сходите к председателю нашего совета, Петру Алексеевичу Громову. Он много про поселок расскажет.
Я сходил.
Новые соколяне — У нас все по закону, — предупредил меня Громов. — Никаких. А если насчет этих двух домов, то там тоже все по закону.
Про два эти дома много разговоров на Соколе. Два предпринимателя, Хейфиц и Брискин, купили задорого землю и построились на ней. Такого Сокол и представить себе не мог.
Одна вилла, Хейфица, уже построена, соколяне давно назвали ее термитником — видно, за красный кирпич. Брискин свою достраивает.
Хейфиц поступил очень просто. Он взял да расселил четыре семьи, которые жили, как это называется, в коттедже многосемейного заселения. То есть купил всем отдельные квартиры. Совет поселка не возражал.
Чего только не говорят про эти чертоги! Например, что один построил Зюганов, другой заканчивает Горбачев.
Один читатель, коренной житель Сокола, прислал в редакцию рассказ под строгим названием «Ваш сын будет жить одни сутки». Там Агафья Тихоновна, ее дочь Галина Николаевна, ее муж Валентин Викторович — все жители Сокола — и очень много новых русских.
Это новые русские похитили мальчика Сережу в обмен на дом в поселке. Милиция бессильна. Ночь прошла без сна. Все, включая самих новых русских, морально подавлены. Появляются грузчики и увозят всю мебель в Орехово-Борисово, на новую квартиру, ее купили соколянам безжалостные люди. «Соколяне навсегда прощались с любимым Соколом, со своей молодостью, с домом, в котором прожили долгие годы своей жизни, с родной 149-й школой... со всем тем, что постоянно окружало их здесь и составляло частичку их повседневного бытия».
Автор говорит, что все, рассказанное им, — правда, за вычетом мелочей. Внимательному читателю остается предположить, что истинные авторы зловещего проекта — Хейфиц, Брискин, Зюганов и Горбачев.
Если бы такое прочитал Петр Алексеевич Громов, он бы задохнулся от холодной ярости. Зюганову он просто сочувствует, а Брискин и Хейфиц ему нравятся.
Разве что Горбачев на такое способен. Человеку, развалившему Советский Союз, киднэппинг — дело плевое.
Но Петр Алексеевич как человек ответственный хорошо знает, что Горбачева нет в поселке.
А Брискин и Хейфиц — что? Петр Алексеевич вот что знает: — Оба дома пока на балансе совета самоуправления. Конечно, они пытаются их приватизировать и для этого бегут к нам. И не скажу, что мы им не разрешим. Мы разрешим. Как хорошо! Радоваться надо, а не паниковать! Правда, Хейфиц пытается оставить на участке сплошной строительный забор, за которым ему никого не видно, но зато и его никому.
— Бывало, приду я к нему, — рассказывал мне Петр Алексеевич, — и говорю: «Ну что ты, Игорь Борисович, отгородился от людей таким забором? Что получилось? Где люди — и где ты? » А он говорит: «Да ведь убьют, Петр Алексеевич!» — «Да ведь и так убьют, Игорь Борисович! Что ж теперь, от людей прятаться? » И вижу — слушает он меня, слушает! А все дело в том, что сплошных заборов в поселке быть не должно по генплану, утвержденному еще в 24-м году. Это еще архитектор Марковников придумал. Правда, у Хейфица свои архитекторы.
— У меня как обычно бывает, — объяснял Петр Алексеевич. — Крутой въезжает в поселок — я сразу к нему. Не знаю, говорю, кто ты, прав, не прав, а помоги! Ты же в город-сад въезжаешь. Так дай денег. «Сколько?» — только и успевает спросить крутой.
А с Брискиным разговор у Петра Алексеевича еще короче. Брискин свой в доску. У них и разговор об этом.
— Семен, оплатишь поселку 20 кубов досок? — спрашивает Громов Брискина.
— Давай счет, Петр Алексеевич! И опять все хорошо.
С Хейфицем не так. К Хейфицу у Громова другой хитрый подход.
— Игорь Борисович, ты давай, оплати концепцию развития поселка в двадцать первом веке! — издалека начинает Громов.
— В двадцать первом? Нет, Игорь Борисович, не буду! — Ну часть концепции оплати! — И часть не оплачу! — Ну ладно, тогда просто дай денег. Хоть пять миллионов дай.
— Нету.
— Три.
— Не дам.
— Два давай.
— На.
И со всеми так у Петра Алексеевича. Вот говорят еще, что в поселке купила себе дом известная фигуристка Ирина Роднина, и хоть живет она сейчас в Америке, часто приезжает в поселок.
— Вранье! — возмущается Громов. — Просто она была замужем за Брискиным.
Это было очень давно, еще до Уланова с Зайцевым, но ведь хорошие отношения-то остались! Поэтому — да, иногда приезжает в гости. И сюда приходила, разговаривала со мной. Как, говорит, дела, Петр Алексеевич? Да так, говорю, ничего, спасибо, у вас как? Я же ее еще вот такой помню. Жук тренировал ее на Клязьме, а мы с женой приезжали туда отдыхать. Я смотрю: Иришка плачет, в лес от него убежала. Я ее отругал и назад привел.
Очень приветливая женщина.
— Я вижу, вы сейчас про Ролана Быкова спросите, — говорит он. — Спрашивайте! Да, живет у нас Ролан Быков. А как к нему в народе относятся — это вы у народа спросите.
Я спрашивал. Ну что сказать? Не любит народ Ролана Быкова. Люди и объяснить не могут почему, а не любят. А за что, с другой стороны, любить? За роли, сыгранные в кино? Спорный вопрос. А вот квартиру в городе не сдает и из поселка выезжать не хочет — хорошо ли? Напоследок Петр Алексеевич рассказал мне о борьбе поселка за независимость от города. Все последние годы Сокол хотят лишить самостоятельности. Громов выиграл уже пять арбитражных судов.
Перед последним — с Лужковым — нервы сдали даже у юриста.
— Все, — сказал юрист, — мы это дело проиграем, Петр Алексеевич.
— Вот что ты мне сейчас сказал? Ты понимаешь? — удивился Громов. — Теперь ты со мной даже в суд не поедешь, потому что ты уже потерпел поражение в тот момент, когда сказал, что мы проиграем.
Поехал и выиграл дело.
— И все остальные выиграю! — пообещал он. — Поселок Сокол будет свободным! Из задумок Громова. Сделать из Сокола город-сад. Создать центр культуры и досуга.
Организовать шахматный клуб, игру в домино, читальный зал. Вести активную кружковую и воспитательную работу.
Синехвостый лапундер Афоня На сегодняшний день самая активная воспитательная работа идет на улице Крамского. Воспитатели — Тетерины Александр Трофимович и Надежда Семеновна. Воспитуемые — звери.
Как-то: куры, гуси, индюк, королевский пудель Артемон, черные королевские пудели, малый черный пудель, серебряный карликовый пудель, карликовый пинчер Теодор, дворняжка Махнуша, кошки Пилюля и Кошмара, рыжий лис Тотоша, серебряная черная лисица Сюзанна, енот Нотик, носатый медвежонок Коати, попугай ара, носатая птичка Тукан Кювье, бабуин Гарик и гамадрил Робин Бобин Барабек, нильская мартышка Мартын, синехвостый лапундер Афоня, ежиха, индийский дикобраз Влас, тигровый питон Антон, питониха Аида, кенгуренок Мэгги и медведица Глаша. Все.
В общем, хотели они еще полярного волка завести, да только соседей пожалели: воет уж больно жалостливо.
Весь этот зоопарк живет, повторяю, в поселке Сокол, на улице Крамского. Эта улица — короче не бывает. В двух шагах от нее, на улице Шишкина, соколяне разводили руками: никто не мог сказать, где же это.
Но я нашел. Звери, слава Богу, временно отсутствуют, осталось несколько собак да кенгуренок Мэгги. И Надежда Семеновна, хозяйка.
— Моего отца укусила собака, — сказала она. — Он вернулся с войны в ватнике, она приняла его за кого-то другого и страшно искусала. Поэтому я всегда испытывала страх перед животными и желание полюбить их. А мой муж, когда женился на мне, твердо сказал, что в доме будет много животных. И вот теперь их очень много, и я больше не чувствую никакого страха, а очень их люблю.
Тетерины не коренные жители поселка.
Они очень хотели попасть сюда — и попали.
Для этого им пришлось постараться. Они, как и Хейфиц, расселили четыре семьи. В их спальне жили милиционеры — муж и жена — с двумя детьми. В их девятиметровой комнате — пьяница-ассириец. На их террасе — женщина с сыном. Еще в одной комнате — опять милиционеры, снова муж, жена и двое детей. У них был совмещенный санузел, и в пять утра они занимали очередь. И они были благодарны Тетериным, которые в результате невероятной комбинации расселили их.
— Америка же одноэтажная, — сказала Надежда Семеновна. — Ну вот, и поселок одноэтажный. Здесь жасмин цветет. А сирень отцвела.
Может, мне потому так хорошо здесь, что я сама провела детство на плотине около Тимирязевской академии? Ее обезьяны собирают в саду вишню и яблоки, кенгуренок грызет яблоневые ветки. Гуляют все.
Время от времени все звери подхватываются и уезжают на гастроли, потому что они живут в поселке не праздно, а работают в театре «Артемон». У них есть грузовичок и микроавтобус, они ездят на них по всей Европе.
А в Израиле их обобрал импресарио, и им не на что было уехать самим и вывезти животных. Тогда Надежда Семеновна по-соседски позвонила Брискину. Он был у нее перед их отъездом, кушал шашлык, радовался. И тут не отказал. Позвони, говорит, завтра. А назавтра его секретарь рассказала душераздирающую историю: Брискин уехал в Судан. Помог Надежде Семеновне Александр Михайлович Фаин, дал 10 миллионов.
Соседи они только по стране проживания.
А ее зверям поселок настолько нравится, что они даже иногда убегают из дома и гуляют по нему. Так, пришли как-то к Надежде Семеновне соседи и говорят: — Это ваш ежик по улице Шишкина гуляет? Она кинулась на улицу Шишкина и увидела своего дикобраза Власа.
В другой раз они вернулись со спектакля вместе с американской киногруппой, которая хотела снять их медведицу Дашу. Даша была примерная медведица, ребенком писала в унитаз.
— Ну, давайте снимать! — сказали американцы.
— Я схожу за ней, — сказал Александр Трофимович и пошел к грузовичку, где после спектакля отдыхала Даша.
Но она уже отдохнула и пошла гулять. В грузовичке ее не было. Александр Трофимович бросился на поиски.
— Тут медведица не пробегала? — обратился он с идиотским вопросом к прохожему.
— А как же. На Врубеля пошла.
Надежда Семеновна тем временем тоже встревожилась, обнаружила пустой грузовичок, села с приятельницей в машину и начала прочесывать поселок.
— Медведицу не видели? — спрашивала она встречных.
— Видели уже три раза. За ней какой-то бородатый мужик все бегает.
Все, к кому они обращались, спокойно отвечали, что медведица вот-вот была, только что вышла. Сокол не удивился и не испугался Даши. Он сразу принял ее в свою семью.
Даша между тем обошла весь поселок. С Алабяна прошла по Шишкина, свернула на Врубеля, погуляла по Панфилова, вышла на Сурикова, снова свернула на Алабяна. Неизвестно, что творилось в ее голове, а только в Соколе ей стало тесно, и она направилась к кинотеатру «Ленинград». Там в тот вечер давали культовый фильм «Москва слезам не верит».
Но Даше не суждено было на сей раз сходить в кино. Ее увидели два мужичка, допивавшие свою третью утреннюю бутылку портвейна.
— Медведь! — удивился один.
— Медведей у нас еще не было... — задумчиво сказал другой. — Может, не надо сегодня больше? Уж больно круто.
Потом они увидели Тетерина. Дело сразу приняло другой оборот.
— Мужик, что же у тебя медведи по городу ходят? Давай мы его к гаражам загоним, а ты повяжешь.
Так они и сделали. С улюлюканьем и восторженным матом они приперли Дашу к стенке. Тетерин надел на нее намордник.
Мужикам дал на бутылку портвейна.
— Ну вот, рассказывай потом кому-нибудь, — жаловались мужики. — Сидим, пьем, вдруг видим — навстречу медведь бежит. Ну, мы его поймали, конечно.
Тетерины никому об этой истории не рассказывали. Еще расстроятся власти, еще попросят из любимого поселка.Что тогда? — А может, я потому его так люблю, что родилась тут? — сказала Надежда Семеновна. — В десяти шагах отсюда, в шестнадцатом роддоме. Маму вроде бы случайно сюда привезли, на двадцать третьем трамвае. А вот, оказывается, не случайно.
Рожайте в яблоневом саду! Роддом построили позже, чем весь поселок. Сначала думали, что это будет школа.
Но страна рожала охотнее, чем училась. И тогда школа стала роддомом и является им до сих пор.
Тут во дворе яблоневый сад, который посадил один из главврачей, сюда будущие мамы выходят гулять и встречаются в яблоневом саду со своими возлюбленными. Какие-то просто Адам и Ева получаются. Тут в родовых палатах кондиционеры «Де Лонги». Тут охрана у каждого входа и выхода.
Тут родилось несколько поколений соколян. Сюда привезли женщину с авиарейса Хабаровск—Москва, она родила в самолете и была здесь счастлива. Здесь, наконец, через год будет мраморный пол в посетительской.
Тут я и закончу рассказ о поселке Сокол.
Это пока самое прекрасное место в Москве — вот что я вам скажу. Возможно, вы найдете прекраснее. Я не нашел. Приезжайте в поселок Сокол. Смотрите на глухарей, любуйтесь четырехэтажными виллами и дрессируйте кенгуренка Мэгги. Рожайте в яблоневом саду! Как же все хорошо!
АНДРЕЙ КОЛЕСНИКОВ, фото СЕРГЕЯ ПОДЛЕСНОВА
Журнал «Столица», номер 10 за 1997 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 10
Номер Столицы: 1997-10
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?