•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Фруска

По мелкооптовому рынку бродит девушка с журавлиными ножками в солдатских ботинках, в красном мохеровом берете.
— Мне «Кинзмараул» одну бутылку, пжалуста.
— «Кинзмараул»? — умиляется усатый продавец. — Грузиночка, да? — Чеченка! — Врешь.
— Ладно, вру. Фруска я.
Вечером мы с ней на кухне заедаем шоколадом это вино, про которое я, хоть и пью, но говорю, что дрянь, а Камий говорит, что перестань, отличное. До этого мы пытались купить в супермаркете камамбер, то есть я хотела, а Камий была категорически против, потому что все эти французские сыры в упаковках, как она заявила, не сыр, а говно, — не утруждая себя понизить голос.
— Ну, может, этот? — упиралась я. — Что здесь на коробке написано, переведи.
— Здесь написано, что когда, Катя, ты эту дрянь съешь, то коробку бросай не просто так на улице, а в мусорку! — И светским тоном продавщице: — У вас есть майонез light? -А? — Ну, без калорий? — Ладно, пойдем, не выпендривайся, — отомстила я.
Потом, попивая фальсифицированное, по-моему, «Кинзмараули», она мне рассказывает, что ее папа Андреа уже лет десять покупает сыр на рынке у одного и того же человека и как папа хорошо готовит («потому что он южанин по крови, сицилиец, типа ваших гру| зин, и я такая »). А мама, хоть и не южанка, но тоже очень хорошо готовит, и мамин муж Этьен, и какая вообще во Франции хорошая еда, и как жаль, что она в детстве никогда, можно сказать, ничего не ела.
Ну, это нам знакомо. Я класса до пятого тоже добровольно ничего не ела, кроме гречневой каши. Иногда. И сейчас люблю гречневую кашу, но :как-то меньше. А Камий ее варит через день. Причем очень удивилась, когда я ей сказала, что крупу рекомендуют сначала мыть. И когда увидела, сколько дряни из нее при этом вымывается. Я уж не стала ей говорить, что моя бабушка гречку не только мыла, но еще и прокаливала на сковородке, а перед этим перебирала по крупинке. Камишка бы этого, наверное, не поняла. А моя бабушка навряд ли поняла бы, что гречневую кашу можно есть взятой из холодильника и с майонезом.
Такие слова, как «майонез», Камий особенно трудно произносить без акцента. Это, говорит, все равно как тебе сказать «матрьошка» с ударением в конце.
Говорить по-русски без акцента француженке Камий Кайоль совершенно необходимо, потому что она является русской драматической актрисой. Получилось это как-то случайно. Камий сама плохо понимает, как и почему.


Сначала все складывалось так, что она должна была стать французским филологом. То есть совсем сначала она должна была бы стать черт знает кем. Потому что родители из идеологических, левацких, соображений жили на парижской окраине, где Камий и ее старшая сестра Сандрин целыми днями дрались друг с другом и с соседскими ребятами, в основном арабскими. И говорили исключительно на арго. «Знаешь, как мы общались? Ну примерно: мекваняква зоквавутква Каквамийква. Кто не знает арго, ни за что не поймет. Но зато выговор окраинный, простонародный, за километр было слышно.
9 / 23 июня 1997 Моя сестра сейчас даже учителя нанимала, типа логопеда, — не помогло».
А Камий избавилась от простонародного выговора сама («я хороший попугай»). И поступила в Сорбонну, причем даже не в университет, а в академию. Очень хорошо училась. Целый год очень хорошо училась. А потом отчего-то учиться вообще перестала, а начала зависать.
— Совершенно не помню даже, что я такое делала. Долго... Год, наверное. Лежала, курила. Потом познакомилась с одними людьми из Москвы, актерами. Много с ними тусовалась. И началась любовь с Пашей. И я приехала к Паше в Москву.
Впрочем, любовь вскоре была уже не с Пашей, но о возвращении в Париж и речи идти не могло, потому что процесс обрусения уже зашел слишком далеко, чтобы взять вот так да и вернуться. И потом — ее в Москве приняли учиться. В школу-студию МХАТ.
— Это как-то очень легко получилось: я показалась Табакову, и он меня принял. Сначала учиться было очень странно, потому что русского языка я не знала совсем, абсолютно. Правда, быстро научилась (я хороший попугай). Но все равно тяжело было. Есть, например, было совершенно нечего. Мы в школе-студии МХАТ занимались с девяти утра до одиннадцати вечера. Это обычно. На перемене покупали хлеб — и все. Больше в магазинах у вас ничего не продавали, только какие-то странные вещи — не поймешь, съедобные или нет. Зато квартиру я снимала шикарную, на Фрунзенской набережной, с видом на реку. Можно сказать даром: купила этим людям видеомагнитофон и за это жила год.
Через год обучение для иностранцев сделали платным. Камий пошла к Табакову и сказала, что уезжает. Табаков оставил ее учиться бесплатно. У нее были главные роли почти во всех учебных спектаклях. Но потом, уже после распределения в «Табакерку», вдруг выяснилось, что у Кайоль все-таки иногда слышен акцент. И играть она поэтому может только «гостей», «других девушек» и «кушать подано». И еще Табаков обещал оставить ей место в общежитии. А потом передумал.
— Я жила в коммуналке в Трехпрудном. Такая отличная была коммуналка. Потолки высокие. Но там в квартире еще жил довольно страшный алкоголик. Он в первый же вечер сказал, что меня убьет ножом. Огромный такой нож. Я стала на него орать, и он успокоился. Я с ним нормально справлялась. Но потом меня оттуда согнали. Сказали, что нельзя приходить после девяти вечера, представляешь? У меня спектакли иногда в одиннадцать заканчиваются. Потом еще в одной коммуналке жила, прекрасной, в доме, где театр Васильева. И в этой же квартире Федя Торстенсен кино снимал, я в главной роли.
Правда, там не было горячей воды, и мыши бегали просто толпами.
Но это даже ничего. Вот действительно тоска была, когда мы с Олесей Поташинской жили в мастерской у одного художника. Там места совсем не было: две кровати — и все. А потом еще потекла батарея, и надо было каждые два часа менять под ней тарелки.
— Вы бы что-нибудь побольше подставили. Тазик там или кастрюлю.
— Кастрюля бы не полезла. Батарея была очень низко от пола. Чинить ее нам отказывались. Я скоро плюнула — пусть заливает все к черту, невозможно же не спать. А Патик вставала ночью каждые два часа, даже без будильника. Как к грудному ребенку, правда.
— Патик? — Олеся Поташинская. Мы с ней учились вместе, а сейчас она у Розовского работает. Играет Наф-Нафа или Нуф-Нуфа, не помню, и Бедную Лизу. Там по роли надо все время говорить «ах!». И в клипах снимается, она красивая такая. После той мастерской мы с ней еще жили дома у каких-то ее знакомых, новых русских. У нас тогда денег не было вообще, а там стояли два ящика шоколада, причем уже старого. Мы все время смотрели видео и ели этот тухлый шоколад. И больше ничего. Как выжили — не знаю.
Мы с Камий вздыхаем «ах!» — и одновременно тянемся к остаткам шоколадки. Камий вытряхивает пепельницу и закуривает еще одну сигарету. Я опять говорю «ах!», Камий спохватывается: «Ничего, что я курю?» — и обещает, что это последняя на сегодня. Потом она выкурит еще штук семь.
Мы живем с ней вместе в замечательной двухкомнатной квартире с видом на Бутырскую тюрьму. Сняла квартиру я — на жуткий период разъезда-развода-обмена-ремонта-переезда. Через вечер я езжу к родителям, у которых временно живет мой ребенок, а на другой вечер заливаю слезьми Камишкину кашу, рассказывая об очередном посещении нотариуса.
— Час ищу по переулкам этот Зюзинский народный суд. Нашла — не пускают. Говорят, что в здании работают саперы, потому что был звонок насчет бомбы.
— Подожди, бомбу уже во вторник подкладывали. В эту... приватизацию...
— В «Мосприватизацию» — во вторник, а в суд — сегодня. Я тоже сначала подумала, что это они так шутят.
— Ладно, не плачь. Это просто тебе все время с вашими учреждениями не везет. Наверное, ты не умеешь с ними общаться. Я вот умею: сегодня визу ходила продлевать, и все нормально. Слушай, ты не можешь найти мне работу? Убирать в квартире. У какихнибудь новых русских, только не опасных. А то мне в театрах ничего почти не платят.
— Учи уж лучше кого-нибудь французскому. Ребенка. Ты же детей любишь.
— Нет уж! Катриша, моя подруга, я тебя с ней познакомлю, сидит с одним новым русским ребенком, но это только у нее терпенья хватает, у меня не хватит. Пол мыть, ни о чем не думать — самое лучшее.
Я вот еще пробовала официанткой подрабатывать. В голубом, причем, баре. Ну и ничего хорошего. В меня там влюбился бандит, проходу не давал, пришлось убегать. Еще можно к одним французам пойти типа того что кухаркой. Готовить французскую еду. У них русская кухарка, готовит — не поверишь! — каждый день одно и то же. Борщ, жареную курицу и пирог из яблок.
— Я люблю пирог из яблок.
— Но не каждый же день! Они ей платят бешеные деньги. А сами уже совершенно озверели, она им года два это готовит. Каждый день! Борщ и курицу, борщ и курицу. И пирог. Причем они это давно уже не едят. А ей по фигу.
— А другую они не могли себе найти? — Другую кухарку? Конечно, не могли. Это же французы. Эта хоть мышьяк в свой пирог не добавляет, а другой они боятся. Они всех здесь боятся. Французы! — А ты не француженка, что ли? — Я, конечно, француженка. Но здесь я фруска. Это мы с Катришей придумали: русские французы. Это мы с ней. Еще, может быть, Софи. И Пьер Доз. И Бруно. Ну еще человек пять или десять.
— Давай тебя звать Камилла Андреевна.
— Зови. Когда у меня будет дочка, я ее хочу назвать Облепиха. Или Тимур — так красиво! — Тимур — мужское имя, а облепиха — знаешь, что такое? — Знаю, ну и что, нельзя так ребенка назвать? Именем ягоды. Ты странная, Катя. Ладно, не назову, а то, правда, все смеются, когда я это говорю.
— А твои дети тоже будут фрусами? — Мне иногда вообще хочется выйти замуж за толстого доброго латиноамериканца и уехать в Латинскую Америку.
— Не надо.
— Ладно, шучу. Но только я не буду жить, как другие французы живут в Москве. Они, знаешь, как живут? Дом — машина — посольство — машина — фитнес-центр — ресторан — машина. Все! Банк еще. У них такие дипломы, что во Франции они получали бы с ним, ну, тысячу долларов. А тут — пять. Вот и существуют здесь за эту разницу, как не в Москве, а не знаю где. Как в пустыне Сахара — от оазиса к оазису. Правда. Я вот — русская актриса. Тут в программке написали «Камий Кайоль, Франция», так я была против, потому что во Франции я актрисой не была, я актрисой стала в Москве. Правда? А эти как бы наоборот. В Париже он, например, был бы просто какой-то повар. Сомневаюсь, что хороший.
А в Москве он — французский повар, фу ты ну ты! И ему платят бешеные деньги. За что, спрашивается? Эти французы, когда узнают, что Катрин в общежитии при консерватории живет, а я — вообще черт те где, потому что мне общежития не дали, такие глаза делают! Противные они. То есть они, конечно, нормальные люди. Но, понимаешь, совершенно чужие. Для меня. Совершенно другие.
— А русские тебе свои? — Русские для меня все по-разному. Знаешь, — говорит задумчиво, — мне тут звонил один приятель, что хочет со мной встретиться, только он должен по ежедневнику проверить, когда у него свободное время. Нашел: через пятницу с двух до шести! Воображаешь? Я обалдела.
Конечно, она обалдела. В Камий есть что-то такое — вне времени и пространства. У нее и роли в основном похожи на нее саму. Слегка безумных, трепетно-ранимых девушек вневременной красоты. Вроде Офелии. Такая была и ее лучшая роль в театре «Человек», в спектакле по «Ночным бдениям» Бонавентуры.
А потом ей предложили сыграть Достоевскую Аглаю.
И она подписала контракт на год.
И уехала. В Канаду. Играть Аглаю и другие обещанные большие роли русского репертуара. В русском драматическом театре.
То есть во французском Монреале Камилла Андреевна Кайоль тоже остается фруской. Гречка в Канаде, к счастью, есть. Зимой метели, сугробы и морозы.
Она шлет письма: «Жди меня, скоро приеду. Твоя Кайоловна».
Возвращайся скорей, Камишка! Без тебя Москва неполная.
КАТЯ МЕТЕЛИЦА
Журнал «Столица», номер 09 за 1997 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 0
Номер Столицы: 1997-09
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?