•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Есть ли жизнь в Москве? Замешки фенолога Голованова

Об экологии в Москве говорят часто и охотно. Говорят так, что экологии нет никакой. Гигантский город якобы пожирает все живое — убивает деревья, испепеляет траву, душит животных, не говоря уж о людях. Естествоиспытующий журналист «Столицы» Василий Голованов решил разъяснить вопрос с экологией решительно и окончательно.
В течение трех месяцев с помощью серьезных ученых и юных натуралистов Москвы, которых, как выясняется, в городе немало, он исследовал буквально все живое, что пока проживает в столице. Голованов выезжал на места, брал пробы почв, составлял карты, производил контрольный отлов рыб в реках, знакомился с жуками, бабочками и птицами, шелестел архивами. В резульШпШе вышел вполне уникальный журналистский труд о сложных буднях животного и растительного мира любимой столицы, о существовании которого даже не подозревали.
Мы теперь будем печатать это произведение с продолжением в следующих номерах, поскольку оно — монументально.
Размышления над картой Москвы: un paysage pittoresqueet nostalgique Когда в начале XIX столетия бабочка аполлон в центре столицы встречалась чаще заурядной теперь крапивницы, а знаменитые натуралисты Асмус и Двигубский указывали, что среди московских чешуекрылых попадаются сенница аркани, толстоголовка fertilius (так и не успевшая получить русского наименования) и даже одна из представительниц тропического семейства риодинид, они и представить себе не могли, сколь странными и даже волшебными покажутся их бесхитростные наблюдения нам, потомкам.
Но если вспомнить, что когда-то не только дебри Лосиного острова, но и близкие к Кремлю Сокольники были местом царской охоты, если задуматься над тем, что В. Д. Поленов свой «Московский дворик» писал с натуры на Арбате 121 год тому назад, то наши (естественно, научные) наблюдения придется начать с констатации того, что совсем недавно Москва представляла собой пространство, совершенно иначе устроенное, чем тот исполинский реактор, опоясанный бруствером МКАД, каким она стала теперь.


И не в том даже дело, что она была меньше, — просто это было поселение совсем другого типа. Лишь центр его, окруженный древними стенами, схватился каменно и крепко. За Китай же городом сразу начинались городские усадьбы, почти непременно окруженные садами, сиренью, службами; монастыри, обязательно встречавшие яблочный Спас урожаем собственных яблок. Дальше шли слободы, огороды, речки, лужки и всяко разно, что беспрепятственно переходило через дорожные заставы в пространство загорода — там были села, имения (по тогдашнему правилу, опять-таки непременно окруженные прихотливым парком с системой прудов, как Останкино, Петровско-Разумовское, Кусково или Покровское-Стрешнево). А кроме того, оставались как бы пустующие пространства естественного ландшафта, речки и пойменные луга, болота, перелески, переполненные жизнью и голосами живого...
После пожара 1812 года в ущерб садам были выровнены главные московские улицы, однако еще в 1840 году, как утверждают специалисты, городские строения заполняли едва ли 1/8 объема города. «Рощи, огромные сады, покосные луга, пруды, выгоны для пастьбы домашнего скота занимали более 3/4 всей его территории».
Этот город отличался от нынешнего тем, что был открыт в природу, и жизнь естественным образом вливалась в него.
По пути из своего дома в Останкино на работу мне нужно лишь представить, что иду я не по асфальту между «ракушек» и хрущоб, опоясанных мертвыми, дочерна вытоптанными газонами, а спускаюсь под сенью леска на пологий бережок речки Копытовк|1 (ныне забранной в трубы), где звенят птичьи голоса, а не прогуливаются, играя мышцами, бойцовые псы. Далее путь мой вьется то ли рощами, то ли полями (не разобрать — я все еще не войду никак в пределы карты, изображающей Москву 1913 года). Затем по хорошо утоптанной богомольцами Троицкой дороге прохожу сельцо Алексеевское и оказываюсь наконец на площади возле метро, где супермаркет, два летних кафе, десяток фургончиков и стая бродячих собак, а тогда, вероятно, не было ничего. Ну, может, колодец для усталого путника.
Еще чуть-чуть — и я окажусь в пределах старинной карты: уже виднеются впереди купола Пятницкой церкви и веселенькие кущи окружающего ее кладбища, скрывающие от глаз перекрестье путей Виндавской и Николаевской железных дорог — Крестовскую заставу со знаменитым фонтаном, из которого поили своих лошадей извозчики...
Конечно, развитие промышленности не могло не сказаться на обеднении жизни в городе. Есть цифры, которые красноречиво свидетельствуют. Возьмем тех же бабочек например. Помимо упомянутых уже трех редкостных видов, которые не встречались в Москве с начала XIX века, к началу XX исчезли еще семь. Это связано с тем, что под промышленные строения стали осушать болота, забивать асфальтом и камнем луга — лесные виды еще не пострадали, а луговые и болотные уже понесли потери. В первые десятилетия XX века исчезли еще 17 видов бабочек. После войны не встречаются в Москве прекрасные шашечница феба и пеструшка сапфо... Сейчас в городе лишь 80 из 130 видов легкокрылых созданий, постоянно обитающих в Московской области...
Мы — заметь, драгоценный читатель! — весьма далеки от каких бы то ни было выводов и тем более от патетических обобщений. Дело в том, что наш город в его современном виде столкнулся с проблемой, которую принято называть «экологической», но сомневаюсь, что даже мэр Москвы Ю. М. Лужков, провозгласивший приоритет «экологии», осознает ее масштабы. Спасение животных не самоцель (хотя Москва, как и всякий субъект федерации, подписав в Рио конвенцию о сохранении биологического разнообразия, обязалась заботиться о том, чтобы в ее пределах не исчез более ни один вид живого). Животный мир, скорее, индикатор того, насколько остра проблема.
В 1923 году в последний раз в границы нынешнего мегаполиса, в Лосиный остров, заходили медведи — самка с двумя детенышами. Но тогда, 74 года назад, Москва была совершенно другим городом... И когда в июне 1969 года в тех же краях, недалеко от кольцевой, было разорено последнее (как потом выяснилось и в области) гнездо сокола-сапсана, это все еще был другой город: валили дерево с гнездом как-никак жители деревни Погонная, опасаясь за своих курей. И в начале 70-х, когда через ЮгоЗапад в последний раз прошли волки (их поначалу приняли за одичавших собак, питающихся, как ни странно, собаками же), это был другой город. Я помню: улицу Двадцати шести бакинских комиссаров еще не достроили; еще мы, мальчишки, приехавшие «из Москвы», боялись «деревенских» — из Тропарева, а на месте Олимпийской деревни были пустыри, овраги и леса со стоявшим средь чиста поля жутким старым паровозом, напоминавшим о временах гражданской войны...
В Останкинском парке тогда устраивали кормушки для птичек и кормили белок с руки — теперь белок нет, все выбиты воронами. Лебедь гнездился в Ботаническом саду, когда в 1980-м я работал там садовником. Будучи посвященным в маленькие тайны тружеников сада, я узнал, что лесная бригада нашла на пиках ограды лосенка, который как-то забрел в сад, а потом, видно, испугался, попытался сигануть через ограду и накололся. Потрясенный этой драмой, я отказался от своей доли мяса и проследил путь лосенка: он мог прийти из Лосиного острова долиной Яузы или прямо из подмосковных лесов долиной Яузы же, спустившись вниз. Тогда еще город не подступал к реке вплотную, лишь отдельные его угловатые выступы вторгались в природный мир, оставшийся от того, прошлого города.
Дальнейшие размышления над картой, перерастающие в желание стать астронавтом ЕСЛИ же вглядеться в карту Москвы теперешней и попытаться прозреть, что собственно, являет из себя это творение человеческих рук, то взору откроется грандиозное тело мегаполиса, которое почти настолько же вросло вниз, насколько взметнулось ввысь, пронизав землю под собой туннелями метро, теплотрассами, кабелями и канализационными трубами, а пространство над собой перевив проводами всевозможных коммуникаций и электромагнитными полями различной, но убедительной силы.
Город площадью в тысячу квадратных километров с девятью миллионами жителей и тремя миллионами «временно проживающих в нем»; город, в котором 75 тысяч предприятий и миллион 800 тысяч автомобилей; город, где на голову каждого жителя ежегодно выпадает из атмосферы 203 килограмма токсичных веществ (молено распределить эти осадки по площади: тогда выйдет около двух килограммов дряни на квадратный метр в год — звучит, по крайней мере, не так устрашающе); город, в котором леса занимают лишь 10 процентов территории, но зато почти треть занимают промзоны, — вот что такое современная Москва. И в этом огромном городе на две (!) пары черного дятла-желны, два десятка пар ястреба-тетеревятника и полусотню пар (неожиданное увеличение численности в этом году!) черных дроздов приходится больше миллиона ворон, а на дюжину лосей, оставшихся в городской части Лосиного острова, — сотни тысяч домашних собак и паспортизированных кошек.
Таков ныне наш город, задыхающийся в нечистотах (ежедневно изрыгающий 6800 тонн только бытовых отходов) и однако маниакально отгрызающий кусок за куском частицы своих легких, своего природного богатства; город, который не может решить проблему газонов, «ракушек» и детских площадок лишь потому, что земля в нем не стоит ни копейки. Однако продается за баснословные деньги! Город, в котором земля стала валютой чиновников...
У заведующего лабораторией охраны природы Москвы (ВНИИ охраны природы) Бориса Леонтьевича Самойлова я выпросил для публикации редкий рабочий документ, недовершенную еще карту московских биотопов. Биотопы — это более или менее однородные по природным условиям и пригодные для обитания участки земной поверхности. В Москве таких биотопов множество. Есть прекрасные широколиственные леса. Есть сосновые боры, ельники. Есть специфические биотопы городских садов и бульваров. Есть захламленные пустыри, заросшие вообще бог знает чем, но все-таки живые. Меня же на карте поразили участки, закрашенные черным и от этого выглядящие абсолютно мертвыми.
— Это промзоны, — объяснил Борис Леонтьевич. — Производственные цеха, склады. Территории, которые не имеют для нас значения, поскольку биотопами более не являются. Они не воспроизводят жизнь. Там даже деревья часто не растут.
— И поэтому вы их исключаете? — Почему исключаем? Очерчиваем... Это ведь не нейтральные, а экологически агрессивные территории.
Эта карта очень точная и бесконечно печальная. Когда работа над ней будет закончена и мы сможем уверенно сказать, что и где у нас в городе растет и кто еще вместе с нами тут живет, то откроем очень грустную правду: мы почти уничтожили все живое вокруг себя. Почти все.
Когда эта пронзительная и безутешная мысль охватила меня, я вдруг увидел путь ко спасению.
Я придумал игру. Предположим, я ничего не знаю ни о прошлом, ни о настоящем этого города. Даже так: я никогда не жил в нем, ибо я астронавт, посланный какой-то далекой цивилизацией на летающей тарелке, чтобы высадиться на земную поверхность и проверить, обитаема она или нет. Место приземления я выбрал произвольно, зажмурив глаза и дважды ткнув ручкой в план родного города. Потом я открыл глаза: мне следовало приземлиться на Рождественском бульваре и в районе Очаковской ТЭЦ.
Учет всего живого В осуществлении этого замысла я попросил помочь мне молодых биологов из фонда «Молодежная экологическая инициатива », который выбрал из числа прочих, потому что у его основателей есть внятные и благородные программы, время для их реализации и первоклассные мозги. Нет, разумеется, денег, поэтому я и обращаю внимание профессионалов и возможных спонсоров на этот фонд.
10 мая мы встретились с директором фонда, двадцатичетырехлетним Александром Жушевым, его заместителем Дмитрием и хорошенькой девушкой по имени Наташа на платформе «Очаково », чтобы направиться к Очаковской ТЭЦ. Мы оказались в одном из западных отрогов промзоны: по левую руку тянулся серый забор ЖБК-2 Главмосстроя, по правую — железнодорожные пути. Угол забора обозначил «Проезда стройкомбината», состоящего целиком из заборов — собственно ЖБК-2, его складов, транспортного цеха и, наконец, забором гаражного комплекса «Победа».
Мы перешли асфальтовую дорогу, оставив слева АЗС, и оказались за проломленным бетонным забором, на окружающем ТЭЦ пустыре, который жители близлежащих домов используют для выгула собак и детей, а также собственного отдыха, возможно, наделяя пустырь в своем воображении чертами прекрасного парка. Он, по правде сказать, и существовал здесь во время, когда Очаковым владел М. М. Херасков, знаменитый поэт XVIII века, масон, который здесь, в знаменитой липовой роще, вымышлял свои песни, в то время как в главном саду, в беседке с вензелями всех, занимавшихся литературой, «ежедневно проходили очарования; разнородные сельские пиршества: театры, иллюминации, фейерверки и все, что может веселить ум и чувства...» Теперь же место, на котором мы приземлились, выгородив себе с помощью колышков и веревки площадку 10 на 10 метров, в строгом смысле слова не было даже пустырем. Было оно свалкой строительного мусора — битого кирпича, стекла, спекшегося цемента, досок, автопокрышек и пр. Мусор несколько лет назад, по всей видимости, выровняли бульдозером и присыпали землей. За эти годы жизнь взяла свое, и свалка покрылась травой, на ней принялся тополек, под которым валялись полусожженные шмотки какого-то бомжа...
Так ли, иначе, а наша летающая тарелка приземлилась здесь, и нам надлежало исполнить свой долг естествоиспытателей.
Покуда мои сподвижники доставали необходимый инструментарий и занимались учетом, я огляделся. Был праздничный день, и хотя в исполинских градирнях ТЭЦ шумела вода, над ними не было тех густых облаков пара, которыми окутаны в обычные дни их железобетонные кратеры. Над промзоной стояла непривычная тишина. Сразу стало слышно, как в распадке, отделяющем нашу площадку от ТЭЦ, поют два соловья. Там же, внизу, оказался прудишко, населенный лягушками, а за ним почти скрытые от глаз ветвями вековых ветел, высаженных вдоль пруда наподобие аллеи, чисто блестели золотом маковки церкви святителя Димитрия Ростовского.
В это краткое мгновенье я вдруг отрешился от происходящего и вспомнил то, о чем, по правилам игры, должен был забыть. Ведь здесь, совсем неподалеку от сельца Очакова, нарышкинские усадьбы, образовывавшие когда-то зеленое ожерелье на западе Москвы, — Фили, Троице-Лыково, Кунцево. Еще ближе отсюда до Троекурова с его чудным сосновым бором — знать бы только, как выбраться из этого лабиринта заборов, подстанций, высоковольтных опор и скоростных магистралей, как сквозняк продувающих пространства между очаковским кирпичным заводом, молочным комбинатом и заводом шампанских вин...
Низкий рев тяжелого грузовика вернул меня к действительности.
Над градирнями ТЭЦ набухли первые облака пара. Мои друзья закончили работу: по правде говоря, кабы не прудишко, мы как астронавты подивились бы бедности живого на приютившем нас клочке земной поверхности.
Из отчета: «...обнаружено 8 видов растений, в числе которых одуванчик лекарственный (Taraxacum officinale Wigg.), крапива жгучая (Urtica urens L.), костер безостый (Bromus inermis Leyss.) и сивец луговой (Succisa pratensis Moench.) являются доминирующими видами. В отобранных пробах обнаружены 6 видов насекомых, 7 видов других беспозвоночных и 5 видов личинок беспозвоночных, из которых наиболее многочисленными оказались: муравьи двух родов (Myrmica и Lasius), жужелицы (Carabus sp., Poecilus Eliateridae и Cicindela sp.). В окрестностях площадки отмечено 11 видов птиц, из которых белая трясогузка (Motacilla alba), варакушка (Luscinia svecica), большая синица (Parus major), пеночка-весничка (Phylloscopus trochilus) и обыкновенный соловей (Luscinia luscinia) проявляли территориальное поведение и, по всей видимости, гнездятся в этом районе. На площадке обнаружена зимняя кротовина обыкновенного крота (Talpa europaea L.)...» Впрочем, выводы были более утешительными: «Если в дальнейшем этот участок не будет нарушен какой-нибудь деятельностью человека, то за счет пруда (естественного резервата) вновь сформируется полноценный, способный самостоятельно существовать биоценоз с максимальным разнообразием видов...» На следующий день, 11 мая, нам следовало высадиться на Рождественском бульваре. К нашему экипажу примкнул Евгений Дунаев, научный сотрудник Зоологического музея МГУ и руководитель кружка юных натуралистов при оном. Ввиду небольших размеров нашего воображаемого летательного аппарата я попросил Дунаева не приводить слишком много воспитанников, которые создавали бы массовки, живые картины и вообще имитировали жизнь во всей ее полноте. Поэтому с нами был только один юный натуралист Иван Смирнов, ныне окончивший 7-й класс 506-й школы.
В приподнятом настроении спустились мы на Рождественский бульвар... Но боги! На бульваре не было ничего, кроме развороченной земли, посреди которой стоял бульдозер.
— За что же вы бульвар так — под корень сводите? — обратились мы к ни в чем не повинному рабочему человеку, случайно или по долгу службы оказавшемуся на стройплощадке в этот последний праздничный день.
Рабочий человек обиделся: — Как это сводим? Мы реконструируем...
В словах его было зерно правды: ограду бульвара полностью обновили, но вместе со старой оградой куда-то исчезла и старая почва вместе с деревьями.
Поскольку новой почвы еще не завезли, а посаженные деревья не следовало считать живыми по крайней мере до тех пор пока они не подадут признаков жизни, перед нами встал вопрос, проводить ли эксперимент в этих, образно говоря, декорациях лунного пейзажа, наспех изваянных бульдозеристом накануне майских праздников. В наши намерения вовсе не входило порочить родную столицу. И мы перенесли площадку на Цветной, выбрав местечко неподалеку от кинотеатра «Мир», прямо напротив Мост-банка, занимающего дом № 9.
Попросив Ивана Смирнова вычислить плотность автомобильного потока на бульваре и оставив биологов учитывать живое, я в свою очередь произвел некоторые наблюдения. Здесь ширина Цветного бульвара — 60 метров. Вдоль него пять дорожек, одна из которых широкая. Соответственно, образуется 6 газонов, два из которых слишком узки, чтобы служить прибежищем живому. Мы разместились на самом широком, 14-метровом, газоне, отделенном от проезжей части оградой и буферным газончиком, принимающим на себя бездну автомобильной пыли и копоти.
Правда, в последний праздничный день движение на бульваре было минимальное: 8 машин в минуту (для сравнения вечером следующего дня я насчитал в среднем 42 машины в минуту, но думаю, что и это не предел). Поскольку устье бульвара ныне заперто стройкой метро и сквозное движение по нему невозможно, немного на нем и людей. В основном это молодые мамы с детьми и владельцы собак, которые за час провели мимо нас двух ирландских сеттеров, двух шарпеев, двух миттелыинауцеров и одного боксера. Мы заодно точно подсчитали количество окурков (23) и собачьих кучек (12).
Из отчета: «...обнаружено 13 видов растений, из которых одуванчик лекарственный, подорожник большой (латинские названия опускаю. — В. Г.), ромашка непахучая, полынь обыкновенная (чернобыльник), купырь лесной и звездчатка средняя (мокрица) являются доминирующими. В отобранных пробах обнаружены только три вида беспозвоночных животных: дождевой червь, два вида жужелиц и жук (сем. Staphylinidae). В окрестностях площадки отмечены следующие виды птиц: сизый голубь (12), домовый воробей (7), ворона (25), галка (6)...» Выводы: «...бульвар со всех сторон изолирован окружающими его жилыми массивами... Здесь сохранилось только небольшое количество синантропных (сопутствующих человеку — В. Г.) видов растений и животных, которые способны выдержать воздействие города. Другие представители живой природы, даже попав сюда, не смогут выжить. Восстановление и существование данного местообитания теперь уже невозможно без постоянной поддержки человека...» Увы, дорогой читатель, хотелось бы порадовать тебя чем-нибудь этаким, но ничего экзотичнее жучка семейства стафилинов, который и на жука-то не похож, а так — на мерзкую черненькую козявочку какую-то, эксперимент в центре города не выявил. Жизнь еще всюду, земля еще обитаема, но посмотрите, как красноречиво — всего 13 видов растений и три вида беспозвоночных на сто квадратных метров земной поверхности...
Есть над чем поразмыслить как будто...
Чтобы эти размышления были не только мрачными, обещаю, дорогой читатель, в следующем номере помедитировать с тобой вместе в таких местах, о которых ты, вероятно, даже не слышал, не говоря уж о том, чтобы видеть. А все они, между прочим, находятся в пределах нашего города...
ВАСИЛИЙ ГОЛОВАНОВ
Журнал «Столица», номер 09 за 1997 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 0
Номер Столицы: 1997-09
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?