•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Киваль – главный могильщик страны

Киваль – главный могильщик страны— Георгия Никитича будьте добры, — попросил я по телефону женщину.
— Его же нет, — сказала она раздраженно. — Вы что, не знаете? Он давно на Троекуровском кладбище.
Она повесила трубку.
Что делать — я позвонил на кладбище.
— Да здесь он, здесь, — на этот раз обрадованно сказали мне. — Куда же он денется! Там, на кладбище, я его и нашел.
Куда он денется, Георгий Никитич Коваленко, начальник трех московских кладбищ. Он же — Киваль, лютый московский хулиган 60-х годов.
Он же — Жора. Незаменимый Жора.
Георгий Никитич Коваленко, человек, лично закопавший в землю Хрущева, Брежнева, Андропова и Черненко.
Второго такого человека у нас в стране нет. Могильщик невозможного масштаба. Великий гробокопатель.
Всех видел в гробу.
Ему пятьдесят. Его лицо — как плита из мраморной крошки, залитая бетоном. Он по-мужски красив, этот человек, очень красив. Он живее всех живых, он улыбается всем широкой детской улыбкой. Сверкают недетские золотые зубы. Ему идет. И его седина ему идет. Ему вообще все идет.
Он — Киваль.
Встреча с прекрасным Киваль жил в проезде Художественного театра. Кивалем его как-то назвал парень старше лет на пять. Киваль из-за этого избил его. Но без толку: прозвище приклеилось и осталось.
Почему Киваль? Ведь он Коваленко. Не очень и похоже. Черт его знает. Киваль и Киваль.
Жоре было 6 лет, когда Сталин умер. Двор у них был глухой, хоть и в самом Центре, примыкал прямо к Тверской. Но писателям, будь неладны, построили дом и закрыли Кивалю вид на главную улицу страны. Он злился.
А в тот день закрыли и выход из двора.


Захлопнули чугунные ворота, ладно хоть оставили во дворе эскадрон конной милиции.
Эскадрон, правда, был хмур и на подначки Киваля не откликался. Киваль встал у самых ворот — глядеть, как по проезду Художественного театра несло человечью массу. Время от времени кого-то из этой массы мощной волной выдирало и швыряло прямо на чугунные ворота. Лица людей искажала страшная боль. Но все молчали.
Вечером мамина приятельница, тетя Поля Емельянова, сказала Кивалю тихонько, тайком от матери: — Хочешь на Сталина посмотреть? Хотел ли он?! — Тогда погоди до вечера, — сказала тетя Поля. — Вечером пойдем.
От проезда Художественного театра до Георгиевского переулка — метров двести. И столько же по переулку до Колонного зала Дома союзов. Тетя Поля работала в Колонном зале уборщицей и ночью стирала с пола грязные следы прощания народа со своим вождем.
Уборщицы взялись за свое дело, а Киваль остался наверху, на балюстраде.
— Натоптали-то, натоптали... — свирепо шептала тетя Поля, драя полы вместе с другими уборщицами.
Киваль хорошо слышал этот Я шепот, но не обращал на него никакого внимания. Он был поглощен созерцанием мертвого великого человека. Отец народов лежал в большом просторном гробу на высоком постаменте, лежал к смирно и с достоинством. Киваль залюбовался этой картиной и запомнил ее на всю жизнь.
Мать так ничего и не узнала.
Емельянова не сказала ей. На следующий день Сталина хоронили. Киваль не пошел вместе с другими. Он и так уже видел больше всех. Во второй раз он побывал в Колонном зале через полгода, на елке. Тоже благодаря тете Полине. Но елка не интересевала Киваля. Он ждал следующих больших похорон.
Праздник поломанных ребер
Киваль жил в московском послевоенном дворе. Что еще сказать? Это был жестокий мир. И Киваль довольно быстро стал в нем одним из главных. Это произошло после очередной драки с соседним двором. Дрались до крови, кирпичами и ножками табуреток. Киваль был впереди. Двор признал его авторитетом, хотя друзья Киваля были постарше.
С ними он ездил на Птичий рынок торговать голубями, с ними фарцевал. Дело было нехитрое, но требовало сноровки и бдительности. Они покупали значки с Лениным и менялись с иностранцами на шариковые ручки и наклейки. Толку от этого добра было немного.
Учителя в школе шарахались от этих ручек, как от врагов народа, и запрещали писать ими под страхом исключения из школы. Сейчас Киваль понимает, что ведь могли и доложить по инстанции. Но ведь не доложили же.
Но не ручки Киваля интересовали по большому счету и не дешевые наклейки. Он рисковал, и это ему нравилось. Даже если ради этого приходилось ломать ребра, как в тот раз, когда они украли бутылку коньяка из кабинета директора ресторана «Арагви». Киваль до сих пор помнит запахи этого ресторана, которые он часами вдыхал с дружками из кустов под окнами кухни. Помнит, как они забрались потом в кабинет директора, как за ними гнались два бесчеловечных грузина и как пришлось прыгать с высоты в три метра. Восторг! В памяти остались битвы. С любой соседней улицей и двором они враждовали насмерть.
Киваль хорошо помнит один случай. Его приятель Славка жил в их дворе с отцом. Отец со Славкиной матерью давно развелся. Мать жила в районе площади Восстания. Вот Славка как-то и придумал сходить к ней и взять денег на свое содержание. И уговорил пойти Киваля.
Ему эта идея было понравилась.
Ту дорогу Киваль запомнил на всю жизнь.
— Пошли мы. Сначала нам навешали на Белинского. Потом, конечно, на бульваре два раза. На Арбате несколько раз... — вспоминает он.
Киваль бился как лев, но что он один против десяти каждый раз? — Тут я Славке и говорю: «Ну тебя, Славка! Давай лучше арбуз сп...дим и продадим. Не пойду я дальше с тобой ». А он: «Да мы ведь уже рядом...» Но вижу, что говорит неуверенно. В общем, продали мы потом арбуз... В соседнем дворе у Киваля был еще один приятель, Андрюха Иллеш. Это был интеллигентный двор, там жили журналисты и писатели. Родители Андрюхи хорошо относились к Кивалю, звали его смотреть телевизор и кормили вкусными обедами. После обеда Андрюха на время брал у матери мундштуки, они забирались на крышу, уже во дворе Киваля, где тот был полным хозяином, вставляли сигареты в мундштуки и долго курили. А Киваль в благодарность не давал Иллеша в обиду в своем дворе.
Опять на похороны Но все развлечения с мундштуками и арбузами отменялись, когда умирали великие советские начальники. Иногда Киваль с другом Серегой выстаивал всю очередь в Колонный зал. Иногда пристраивался к ней прямо из столовой Колонного зала, куда его устроила обедать все та же заботливая тетя Поля. Обеды в столовой были хорошими и стоили недорого, три шестьдесят по тем деньгам. Мать каждое утро выделяла по четыре рубля и больше не беспокоилась о сыне до следующего утра.
Так вот, сытый Киваль снимал шапку, пристраивался к печальной очереди и быстро попадал к покойнику. До входа в Колонный зал от столовой было метров двадцать.
Сначала очередь спускалась вниз, потом поднималась наверх и оказывалась на первом этаже. Люстры, окна и зеркала были затянуты черным крепом, симфонический оркестр играл приятную музыку, перед входом в зал стояла крышка гроба, а рядом, если везло и хоронили военного, висели сабля или кортик.
— Че, опять на похороны? — осторожно спрашивали Киваля во дворе.
Хихикать над страстью Киваля никто не решался, все слишком хорошо понимали, чем это может кончиться.
Киваль даже не отвечал.
— Пойдем, Серега? — спрашивал.
— Ну пойдем, — говорил Серега.
И они уходили.
Отто Вильгельмович Куусинен — Но человеком я стал не на улице, а в интернате на Каляевской улице, — не без удовольствия вспоминает Киваль. — Надоел я всем в своей 179-й школе, вот они меня и исключили. Интернат — это была стая, не то что наша маменькина школа. Нас и взрослые стороной обходили.
В интернате Киваль увлекся футболом и настольным теннисом. Туда с концертами приезжали знаменитости. Приезжал молодой Кобзон с композитором Островским, пели дуэтом. Шефом интерната был экипаж первого атомного ледокола «Ленин», директора интерната выбрали делегатом XXII съезда партии. Но развлечения Киваля и в интернате, увы, оставляли желать лучшего.
Одним из главных был спуск со шланга компрессора в Брюсовском переулке. Шланг свисал с восьмого этажа строящегося Дома композиторов почти до земли.
В 1957 году, на время Фестиваля молодежи и студентов, Киваля вывезли от греха из города в пионерский лагерь «Известий». Киваль первый раз в жизни увидел лес. С опаской зашел. С ним еще несколько таких же.
Один сразу на всякий случай поджег на дереве смолу. Дерево легко занялось, все убежали, а Киваль начал тушить. Откуда-то прибежал директор и сказал ему: — Какой молодец! А на вечерней линейке сказал, чтобы он вышел на два шага вперед. Киваль остался стоять. Он поймал себя на отвратительном неизвестном ощущении. Ему было стыдно.
— Вы видите?! — воскликнул директор. — Он еще и застенчив! А ведь он не был застенчив, когда бросился в одиночку тушить разгорающийся пожар! Подойди ко мне! Директор под звуки горна вручил ему неслыханный по тем временам подарок — действующую модель моторной лодки — и разрешил опустить на ночь флаг лагеря. Кивалю опять стало стыдно. А подельники, пока он дергал флаг за веревочку, давились от смеха.
Киваль с облегчением вернулся в Москву, где не было никакого леса и не горели деревья. Он вообще заметно успокоился и начал взрослеть. В шестнадцать устроился на работу. Он спокойно доучивался в школе рабочей молодежи, спокойно узнал женщин и невозмутимо спал с ними. Он бесстрастно дрался, холодно побеждал и равнодушно пил водку. И ходил на похороны в Колонный зал.
Потом из Исторического музея украли эфес шпаги Наполеона. Подозрение пало на Киваля. А на кого еще? Начались допросы, но у него — стопроцентное алиби. Полгода под следствием. Так и не сумели ничего доказать. Вы подумали — не Киваль ли на самом деле украл? Нет, не он, хотя поступок был как раз для него. А эфес из музея вынесли два студента — там в это время шел ремонт фасада, вот они и воспользовались.
Их взяли.
Потом ударили по голове и ограбили актрису Маркс. Опять взяли Киваля. И опять у него алиби: играл в хоккей за Электроламповый завод. Чист Киваль перед законом. Так что он снова ходил, как на работу, на похороны. Последним, кого он проводил в последний путь уже перед армией, был секретарь ЦК КПСС Отто Куусинен.
— Ты смотри, какое тяжелое имя у человека было, а я запомнил! — радовался Киваль как ребенок, когда рассказывал это мне.
Как ни странно, Колыма Служил он в пограничных войсках, в устье Колымы, на мысе Амбарчик. Он приехал на Колыму в конце августа и был поражен тем, что лесотундра — ярко-красного цвета. Среди этой красоты им предстояло выполнять сложную задачу — перекрывать советскую границу с Канадой и Америкой.
Когда эти края объявили пограничной зоной, войска резво взялись за дело. На Колыме было много зеков, которые, отбыв срок, никуда не уезжали. Им хорошо платили, и им некуда было спешить. Войска же выселяли бывших зеков и сосланных сюда два десятка лет назад эстонцев, которые занимались в основном зимней рыбалкой, а на лето уезжали к себе в Эстонию. И было очень много западных украинцев. Особист как-то показал Кивалю личные дела некоторых. Один служил в дивизии СС «Галичина», а на Колыме заведовал складом взрывчатых веществ. А другого, самого правильного, местные жители выдвинули депутатом Колымского райсовета. Особист посмотрел личное дело депутата, и оказалось, что тот в войну работал в стройуправлении концлагеря Бухенвальд.
Пограничники всех их выселяли из погранзоны, и некоторые сами после армии оставались тут. Очень хороши были северные надбавки и премии. Киваль стал плотником-бетонщиком, и, как позже выяснилось, не напрасно.
Впрочем, за один только год он заработал тысяч семь, женился, родилась дочка, и решил Киваль вернуться в Москву, по которой за все это время сильно стосковался. Он уж понял, что нигде, кроме Москвы, хорошо ему не будет.
Тяга к земле Он недолго ходил по городу без дела.
Прочитал объявление, что в ТАССе нужен плотник, узнал, что надо ломать и врезать замки. Перед тем как устраиваться, поехал навестить приятеля, который работал в районе Лужников.
Ехать обратно на троллейбусе не хотелось. Он поэтому возвращался пешком. Киваль проходил мимо Новодевичьего кладбища, когда вдруг разразился небесный гром и начался страшный ливень. Редкие прохожие бросились врассыпную. Кто-то забежал в валютный магазин, а Киваль, не раздумывая, бросился напротив — на кладбище. Он обрадовался кладбищу как родному. Тут-то он и увидел объявление: требуется бетонщик.
— Так это же я! — возликовал Киваль.
Директор кладбища был на месте.
— Сколько зарабатывал до этого? — коротко спросил Иван Михайлович Аракчеев.
— В феврале тысяча двести было, — честно сказал Киваль.
— Тут не хохмят. Тут кладбище, — сказал начальник. — Могу дать сто пятьдесят. Копать можешь? — Вечную мерзлоту копал, — с удовольствием ответил Киваль.
С тех пор он и стал хоронить людей сам. И с этой минуты он перестал быть Кивалем. Он стал Жорой. Для всех без исключения.
А ведь мог устроиться плотником, с ужасом думал он потом. Врезал бы замки.
Кладбищенская наука Новый бетонщик позарез нужен был Новодевичьему кладбищу, потому что прежний запил, бессмысленно и беспощадно. Жора быстро научился на трезвую голову заливать цветники бетоном с мраморной крошкой. За месяц он сделал всю работу, с которой до него трудящийся ковырялся два года.
— Теперь помогай Сереге хоронить, — распорядился директор Аракчеев.
Серега Смирнов, бывший таксист, работал на кладбище землекопом. А других землекопов не было. Не так уж часто на Новодевичье людей приносили — Серега справлялся.
Скоро им сказали, что завтра привезут генерала Лукина. Генерал был известным человеком, сидел в Освенциме, жил без ноги.
— Копай, — сказал Серега.
Жора за час выкопал могилу. Серега удивился и похвалил.
— Негром меня делаешь? Короля исполняешь? — гневно спросил Жора.
Бывший таксист изумился норову вновь прибывшего здоровяка и отнесся к нему с уважением. Хоронить они стали вместе. Жора раньше никогда сам не опускал людей в могилу, хоть и часто представлял себе это. Генерал был первым. У Жоры получилось.
Он мне пытался объяснить.
— Дело вроде простое. Копай да копай.
Два метра в длину, один в ширину и метр восемьдесят в глубину. Летом я приезжал на кладбище в семь утра и, если настроение было хорошее, до одиннадцати две могилы выкапывал. Но так редко было. На Новодевичьем в месяц обычно двенадцать-тринадцать захоронений гробом. Это на Кунцевском и Троекуровском я потом так махал...
Зимой, конечно, труднее. Есть секреты.
Надо вытащить где-то три кубометра мороза.
Как? Вырубаешь небольшую лунку, сантиметров сорок в диаметре, и понемногу идешь ломом вниз, до тепла, туда, где землю не проморозило. Так можно метра два идти. А уж потом начинаешь эту лунку разрабатывать.
Все, земля сдалась, отходят глыбы по шестьдесят-семьдесят килограммов.
Потом надо хорошо опустить гроб. Мы всегда опускали вдвоем. Вообще, только в Москве, я заметил, опускают вдвоем. Это высокий класс. Вчетвером? Да, обычно вчетвером. А нам всегда ловчее вдвоем было. Писателя Шолохова шестеро опускали, ну и что? Он у них чуть вертикально не пошел.
А когда начал работать на Кунцевском, очень много людей хоронили, так я иногда и один опускал. Сам выкопаю могилу, попрошу какого-нибудь сознательного родственника помочь, поруковожу им — и готово.
Особенно красиво мы опускали гробы под памятники, в родственные могилы. Крепишь его намертво на удавку — и взмывает он у нас свечой! Конечно, бывало, что застрянет, это когда комок земли попадал под гроб. Прыгнешь на него, уберешь камушек и обратно.
Зимой иногда могилу выроешь — а не влезает гроб. Так надо приподнять левый край, правый опустить, и входит как миленький.
А еще был фирменный прием. Иван Темерев меня научил, я такого больше нигде никогда не видел. Гроб ставится на выкопанный холм. Под него поддеваются веревки. Встаем над могилой, корпус неподвижен, руки тоже, работает только спина. Берем, поднимаем — только спиной! — и одним движением опускаем. Называлось «взять с холма». Чисто московский класс. Нигде больше так не умеют опустить человека.
Да и много еще, сам понимаешь, премудростей, все разве расскажешь.
Тяжело в учении, легко в гробу Конечно, кладбищенская наука далась Жоре не сразу. А учиться приходилось в бою.
Это был 71-й год. Как-то Жорин начальник Аракчеев заболел, простудился вроде.
Жора, мастер по ритуалу, был за него. Тут-то и позвонил зампред Моссовета Валентин Васильевич Быков.
— Хрущев умер, — сказал он просто и поделовому. — Хотим похоронить его на Новодевичьем. К вам уже едет замзавотделом ЦК Быстров. Подберите ему место.
— Кому, Быстрову? — спокойно переспросил Жора.
— Какому Быстрову? Хрущеву! Жора положил трубку и расстроился. Он только что с двумя дедами-садовниками по стаканам разлил. Жора всегда поступал справедливо. Пошлет дедов за бутылкой, даст денег, а наливает потом всем поровну.
Большая редкость.
Ну да. Жора прикинул, как будет хоронить Никиту Сергеича. Деды не в счет, а кроме них на кладбище и людей-то вроде нет. Серега в отпуске. Аракчеев болеет. Решил пока не думать об этом, а до приезда Быстрова подобрать реформатору хорошее место.
Он быстро нашел — на отдельном островке земли, там, где сходились две аллеи. Но тут приехал Быстров и возмутился. Нет, сказал, никаких выборочных захоронений. Хоронить Хрущева будем по порядку.
Жора пошел копать, а на островке потом, ни с кем не советуясь, похоронил конструктора Туполева и скульптора Коненкова.
Он все думал, с кем будет опускать гроб.
Походил по кладбищу, зашел в гранитную мастерскую, там застал Пашу Светлова и Мишу Журавлева. Они подумав согласились.
В «Правде» о смерти Никиты Сергеевича было два абзаца петитом.
Утром хоронить его пришла огромная толпа людей. Их оттеснили за валютный магазин напротив кладбища, а на Новодевичьем, говорит Жора, остались в основном иностранцы из посольств и человек пятьдесят друзей и близких.
Гроб Жора с товарищами опустил грамотно, претензий по качеству не было. Хотя не было и никакой особой благодарности.
Опустили да закопали.
Машка-Канитель А через год Хрущеву ставили памятник.
На открытие опять собралось много людей.
Ворота кладбища еще были закрыты. На воротах стояла тетя Маша из вневедомственной охраны по кличке Машка-Канитель.
Прозвали ее так на кладбище по заслугам.
— Пошлешь ее за водкой, — с неожиданной злостью вспоминает Жора, — она всегда скажет «минуточку!», и ждешь потом полдня! Впереди всех, у самых ворот, стояла жена Хрущева Нина Петровна, ее поддерживали под руки.
Все были возбуждены и о чем-то громко говорили, перебивая друг друга. Канитель, успевшая утром поправить здоровье после трудного вечера, тоже нервничала и все спрашивала Жору, не пора ли открывать людям.
Жора знал, когда пора. Наконец он сделал знак Канители. Та открыла — и тут все и случилось.
Канитель подбежала к Нине Петровне Хрущевой и с истошным криком: «Императрица ты наша!» — пала перед ней на колени и начала страстно целовать вдове советского руководителя ноги и руки.
Как-то так оказалось, что Канитель в тот день ближе всех приняла к сердцу происходящее. Никто до сих пор не знает, что случилось в ее воспалившемся вдруг мозгу, какие силы и воспоминания пробудило в этой московской бабе зрелище громко разговаривающих людей за большими воротами и горько молчавшей женщины впереди всех.
Так или иначе, Канитель оттащили, хотя она все норовила напоследок еще раз поцеловать руку жене покойного императора. На следующий день пришло распоряжение уволить Канитель. Жоре приказали забыть об этом случае и объяснили, что остальные тоже ничего не должны вспоминать.
— Запомни, Маша, ты — народ, — сказал Жора ей на прощанье. — Значит, это не ты — это народ сказал. И значит, так и есть. Так и детям рассказывать будем.
— Да ты что, Жорка, сдурел? — сказала присмиревшая Канитель. — Какая же она императрица? Императоры-то вон когда кончились. Ты что, не знаешь, что ли? Жора, вздохнув, отпустил Канитель в жизнь.
Великий гробокопатель После похорон Хрущева в Жору где-то на самом верху сильно поверили. У него появилась репутация. Ему стали доверять самых главных. Следующим, в 73-м, у него был Буденный. Его хоронили на Красной площади, у Кремлевской стены.
Жора тогда чувствовал себя уверенно. У него появился творческий метод, которым он успешно пользовался и дальше. За пару дней до главных похорон он, чтобы набить руку и войти, как он говорит, в ритм, опускал по пять-шесть человек в день на Кунцевском кладбище. Поэтому и был спокоен.
А три других гробовщика, с Ваганькова, сильно переживали. В конце концов, все сделали грамотно, но сказали, что больше на такие мероприятия ходить не будут.
— Лучше сто человек похоронить на Ваганькове, — сказали, — чем одного у Кремлевской стены. Такие нервы! Да, на этих похоронах ошибиться было нельзя. За Буденного им дали по 25 рублей премии. А Жору запомнили даже склеротики из политбюро.
А у него умерла мама. Он горевал. Он попрежнему жил с женой и ребенком во дворе, где провел свое детство, в той самой комнатке коммунальной квартиры. Жена была не против его работы, но и восторга не испытывала.
— Да, у меня крутой муж, — неохотно говорила, когда ее спрашивали. — На кладбище работает, крутых хоронит.
— О, — радовались знакомые, — деньги! Да, бывало, он зарабатывал много. Иногда в месяц выходило не меньше, чем на Колыме.
Но не им было замечено — кладбищенские эти деньги никому еще не приносили пользы, как заговоренные были. Появлялись и исчезали. Пил он, конечно, тоже, как все. Был у него многолетний надежный маршрут: кафе «Дружба» на Петровке, «Яма» на Пушкинской и кафе «Артистическое» рядом с его подъездом — здесь он уже обычно лакировался шампанским. Там деньги и пропадали.
А через несколько лет вообще бросил пить и не пьет уже 15 лет — но денег от этого больше не стало.
Практичный заказчик В том же 73-м Жора похоронил жену Суслова.
Все, что было связано с этим случаем, потрясло его. Он уже много слышал про Михаила Андреевича, который к тому времени твердо стал вторым человеком в государстве. Он отвечал за идеологию людей этого государства — и до, и после их смерти. Только лично он давал разрешение на похороны деятелей культуры на Новодевичьем.
Знал Жора и про то, что Суслов ездит по Москве со скоростью 40 километров в час, потому что не любит спешки, и что из-за этого в городе случаются страшные пробки. И что пол лобового стекла его машины снизу закрашено черной краской — от греха. Но все эти мелкие истории и сплетни перестали существовать после личного Жориного знакомства с Сусловым.
Жора тогда опять подменял своего директора Аракчеева, был по делам в тресте. Его нашли и сказали, чтобы срочно ехал на Новодевичье. Он поехал, в чем был: джинсах и майке с веселым верблюдом, который легкомысленно рекламировал дорогие сигареты.
— Ну вот, приехал, — обрадовались Жоре.
— А сейчас и Суслов подъедет. Место жене хочет подобрать.
Тут Суслов и подъехал. Спросил, кто пойдет с ним по кладбищу.
— Вот, — показали ему на Жору. — Он пойдет. Он здесь за старшего.
Суслов повернулся к нему, и Жора понял, что до него Михаилу Андреевичу нет никакого дела. Все его внимание поглотил верблюд с сигаретой. Суслов долго молча разглядывал майку, но так ничего и не сказал.
Они ходили по кладбищу три часа. Суслову ничего не нравилось. И вдруг он замер у водоема возле могилы Зои Космодемьянской. Посетители мыли тут руки, брали воду для цветов на могилах.
— Здесь, — растроганно сказал Суслов.
— Но ведь вода кругом, — намекнул Жора.
— Да, именно здесь! — принял окончательное решение Суслов и уехал.
— Да как же мы успеем-то? — волновался Жора.
— Успеете-успеете, — сказали ему. — Она же живая еще.
— Кто? — Жена товарища Суслова. Пока умрет, не спеша закопаете водоем и выкопаете могилу. А мы вам поможем.
Оказалось, что Михаил Андреевич приехал выбирать место на кладбище живой жене. Он был предусмотрительным человеком и хотя обычно ездил со скоростью 40 километров в час, всегда знал, когда следует поторопиться.
На следующий день на кладбище приехали машины с солдатами и песком. Солдаты засыпали водоем, посадили две елки и уехали, оставив Жору в смятении. Он еще долго приходил в себя после встречи с членом политбюро.
Это было даже похлеще, чем знаменитый Арий Давыдыч из Литфонда. Человек по имени Арий Давыдыч заведовал там похоронами и был знаменит среди советских писателей тем, что заходил к ним, еще живым, но болеющим в постели, попить чаю. За чаем справлялся о здоровье и пока разговаривал, начинал деловито обмеривать писателя большим и указательным пальцами, потому что был человеком обязательным и привык заказывать гроб нужного размера. Если к писателю приходил выпить чаю Арий Давыдыч, все знали: время пришло.
Жора дружил с Арий Давыдычем, а встречался с ним в основном в «кишке» — известном гастрономе на улице Горького.
Арий Давыдыч называл себя толстовцем и приходил в «кишку» за капустой, которую только и ел. Жора понимал Арий Давыдыча: у него работа такая была, но так и не смог понять Суслова.
Жена Суслова умерла через месяц после встречи Жоры с Михаилом Андреевичем. Хоронили ее в один день с сестрой Владимира Маяковского. Михаил Андреевич был строг и сосредоточен.
Зато когда Жора через несколько лет закапывал самого Суслова у Кремлевской стены, провожавшие его товарищи по политбюро с трудом скрывали оживление.
Он отчетливо слышал, как Брежнев наставительно сказал: — Сейчас, товарищи, будут забивать крышку гроба.
— Не будут, Леонид Ильич! — возразил Гришин.
— Как это не будут? — обиделся Брежнев.
— А вот и не будут! — радовался Гришин.
— Не будут, и все! — На чем основываются ваши соображения, товарищ Гришин? — после паузы спросил дорогой Леонид Ильич.
— Мои соображения основываются на том, что гроб новой модели и там есть такие защелки вместо гвоздей! — Ну что же, вы выиграли, товарищ Гришин, — помолчав сказал Брежнев. — Но ведь и я не проиграл.
Он действительно не проиграл. Суслов тогда был единственным человеком в политбюро, который еще мог сказать Брежневу «нет». А после смерти — нет, не мог.
На крышке гроба действительно были защелки с гибким язычком, хотя в кармане у Жоры на всякий случай лежал молоток с гвоздями.
Суслова он похоронил, как всегда, грамотно, а вот премии ему за него не дали.
Изделия номер 1 Правительственные гробы всегда отличались особым качеством и очень нравились Жоре. Делали их из бука на деревообделочной фабрике предприятия «Ритуал». По документам они проходили как «изделие номер 1».
Мореный легкий черно-красный бук производил впечатление на Жору.
Вообще Жора за свою жизнь насмотрелся разных гробов. Он, конечно, привык покойников заколачивать. А один раз, когда хоронили дрессировщика Юрия Дурова, обратил внимание, что гроб — на винтах. Гроб с телом привезли из Бельгии. Он потом часто встречал такие, но Дуров первым познакомил его с новой моделью.
А однажды он хоронил жену представителя ООН в СССР. Так ООН не поскупилась и прислала титановый гроб с хрустальным вкладышем.
— Лежала в нем, как спящая царевна, — поощрительно улыбается Жора.
Тот гроб стоил 7000 долларов. Тогда Жора долго не мог смириться с этой цифрой. А сейчас, говорит, у крутых стыдно считается похоронить уважаемого человека в гробу дешевле десяти.
Интересные истории Через некоторое время после Суслова умерла мать Гришина. Он тут же распорядился закрыть Новодевичье, чтобы не шлялись по кладбищу случайные люди. На это же несколько лет подряд все намекал директору кладбища Аракчееву Лазарь Каганович, но у него так ничего и не вышло.
— Иван, Георгий, — обращался Лазарь Моисеевич к Аракчееву и Жоре. — Ну что это такое! Ну ведь в туалет нельзя пройти! Вечно очередь.
Это была проблема. Мимо кладбища на вещевую ярмарку шли толпы людей. По пути туда они равнодушно проходили мимо, а обратно каждый норовил выказать любовь к отеческим гробам. Дело в том, что нигде вокруг, кроме кладбища, туалета не было, а на Новодевичьем был.
— Вы придумайте уж что-нибудь, — вздыхал старенький Лазарь Моисеевич.
Аракчеев, с которым Лазарь перехоронил десятки товарищей по партии и выпил за столько лет не один литр на своей даче и в конторе кладбища, гневался: — Опять ты!.. Знаешь, Лазарь, кончай пи...дить, — обычно говорил.
— Не слышу тебя, Иван! Что ты сказал, не пойму... — бормотал Каганович, который умело пользовался своим искусственным слуховым аппаратом, поскольку никогда не мог толком расслышать того, чего не хотел.
— Ага, не пойму... В пятьдесят шестом надо было напротив кладбища не валютный магазин открывать, а общественный туалет, понял? Иван Михайлович был прямой человек.
Так Лазарь Моисеевич и не совладал с ним. А Гришин совладал. Кладбище закрыли. А тут открыли новую территорию Кунцевского кладбища, и Жору попросили поставить там похоронное дело. Жора соглашался не очень охотно. Он любил Новодевичье, потому что всякие там с ним случались истории.
Никто, кроме московских стариков, не знает, например, что людей на Новодевичьем хоронят прямо в старые могилы монашек. Когда-то здесь и было кладбище монашек из Новодевичьего монастыря, а потом, уже в советское время, кресты с их могил убрали и стали опускать новых покойников на старые кости. Жора, когда копал могилы, время от времени даже доставал из земли хороший китайский черный шелк. В платьях из шелка, он читал, и хоронили монашек. Китайский шелк не гниет, не то что человеческое тело.
А однажды он нарыл целое ведро старинного столового серебра, свалил в кучу в своей мастерской. Кучу быстро растащили приятели. Потом он стал умнее.
Копал на Новодевичьем. Тут в земле что-то блеснуло. Он нагнулся — медных полкопейки 1510 года.
— Вроде рыжье, — пряча монету в карман, застенчиво сказал он напарнику, который вглядывался сверху в глубину могилы.
Рыжье — значит золото.
— Дай покопать! — взвыл напарник.
Жора, конечно, дал. Неистовый напарник выкопал могилу на полметра глубже, чем надо, но золота не нашел.
На Кунцевском кладбище было, конечно, не так беспокойно, как на Новодевичьем. Там все было попроще, хоть кладбище тоже нерядовое.
Подошел к нему в самом начале его карьеры на Кунцевском один человек.
— Помогите мать донести до могилы, больше некому.
Жора взял еще землекопа, Борю-татарина, сын нашел для матери четвертого провожатого, и они понесли. Жора по привычке встал в голову покойницы. Прошли метров десять, и Жора почувствовал, что за шиворот ему что-то льется и пахнет.
Он не остановился, не бросил тут же гроб, хотя кто бы на его месте так не сделал бы? Он донес гроб до могилы и только тут, мокрый, спросил у этого человека, от чего умерла мать.
— Да от волчанки, — нехотя сказал тот и достал поллитра спирта. — Болезнь такая.
Вот и течет.
Жора даже не стал пить водку. Он побежал к речке и час отмывался. Возвращался в одних трусах через все кладбище. Никто и не подозревал, что через некоторое время этот человек будет хоронить следующего Генерального Секретаря страны.
Смерть дорогого товарища Брежнева Жора любит рассказывать эту историю.
Он ждал на Кунцевском советского посла Белохвостикова, отца известной актрисы.
Ребята из МИДа вот-вот должны были подвезти его из ЦКБ.
Ребята приехали с Белохвостиковым и сказали Жоре: — Готовься. Брежнев умер.
Тут же позвонили из комендатуры Кремля и сказали, чтобы Жора набирал команду. Комендант Кремля Шорников попросил опустить Леонида Ильича под бой курантов. Так и сказал Жоре: опускайте под первый курант.
Они сделали все, как просил Шорников.
Полторы минуты, нагнувшись над телом, ждали куранта. Страна замерла у телевизоров, никто не понимал, чего ждут два этих человека в черных матросских шапках, склонившись над покойником. А они просто изо всех сил держали его — как обычно, спиной.
С первым звуком курантов они перестали задерживать Леонида Ильича и быстро опустили его. Сначала, как обычно, пошли ноги, начал напарник Василий Иваныч Простатов, потом голова, продолжил Жора.
Страна вздрогнула. Всем со стороны показалось, что они уронили его со страшным грохотом. Но это гремели салют и куранты.
Потом им дали трехлитровую банку коньячного спирта «Чимеркес», они выпили ее на четверых с незнакомыми людьми, а потом сыграли две партии в шашки.
Георгий Никитович Коваленко
Именно после похорон Брежнева Жора перестал быть Жорой и стал Георгием Никитовичем Коваленко. Уже в этом ранге он опускал в могилу и Андропова, и Черненко.
Но гораздо интересней официальных похорон то, что у него самого недавно началась новая жизнь. Пять лет назад он развелся и снова женился. Жена моложе Георгия Никитича на 20 лет и уже родила ему сына, с которым он гуляет по два часа каждый день. Сам он руководит жизнью уже трех кладбищ: Рублевского, Троекуровского и Кунцевского. На кладбищах у него всегда очень чисто и уютно. Георгий Никитич любит показать гостю свои владения.
— Вот, — показывает он, — все, кто тут лежит, — мои крестники.
Он похоронил тысячи людей. Он доволен и жизнью, и смертью. Он только до сих пор обижается на православную церковь.
— В восемьдесят восьмом году было тысячелетие крещения Руси, — говорит, — так патриарх всех поздравил: ЦК, КГБ. И только нам никто даже привета не передал. А ведь они мне все время говорят: ты стоишь у самых врат того света, тебе отпускаются все грехи твоей жизни, ты под защитой архангела Михаила.
Да, прав, прав патриарх, Георгий Никитович под защитой Михаила Архангела. И зачем ему в конце концов патриаршее поздравление? Есть, видно, поздравление и выше. Ах, если б он хоронил меня... Я тогда был бы спокоен. Но ведь не угадаешь...
АНДРЕЙ КОЛЕСНИКОВ
Журнал «Столица», номер 08 за 1997 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 11
Номер Столицы: 1997-08
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?