•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Мысли Панюшкина о происхождении взаимной неприязни Москвы и Санкт-Петербурга

Рано или поздно эта статья должна была появиться в нашем журнале, никуда не денешься. Издание наше московское, а Москву, как вы, граждане, вероятно, догадываетесь, никто особенно не любит. Ну да это ладно — дело привычное, не особенно-то мы по этому поводу и расстроились. Но есть во всей этой нелюбви нелюбовь особенная. Культовая, интеллигентная, но, тем не менее, вечная и сильная. Речь, понятное дело, идет о той искренней томительной брезгливости, которую испытывает к Москве славный город Санкт-Ленинград, бывшая столица нашей Родины, колыбель двух революций. 3d что они так нас, город-порт пяти морей? Чего им там не хватает? Что покою-то не дают? Объяснений может быть миллион, мы готовы выслушать и опубликовать любую талантливую версию. Но пока своими ощущениями решил поделиться с москвичами мирный Валерий Панюшкин, родившийся, как известно, в Питере, но проживший в Москве много лет. Будем надеяться, его умопостроения помогут для начала хоть немного разобраться во всей этой смутной истории с обоюдным недружелюбием двух столиц.
Принято считать, что между Москвой и Петербургом война. По мелочам война и по-крупному.
— Ты московский пустой бамбук! — говорит мне в Петербурге родной дядя, писатель-фантаст Александр Житинский.
— Почему бамбук? — Потому что! Шляпу надел! Вырядился! — А почему московский? — Потому что если бы ты жил в Петербурге, то одевался бы скромно и жизненные силы не вкладывал бы в сомнительное прет-а-порте.
— Дядя Шурик, — говорю я, — а вот как хорошо было бы, если бы Москва с Питером помирились и вместе строили светлое будущее...


Писатель-фантаст на секунду задумывается, хмурит брови, потом горько сплевывает в угол и выносит вердикт: — Никогда. Никогда Петербург не станет плясать под московскую дудку. Патриа о муэрте (rodina ili smert')! Но пассаран (oni ne projdut)! Детство космополита Я родился в Петербурге, напротив Смольного института благородных девиц. Но прожил в родном городе всего какой-нибудь год.
Затем родители мои переехали в Москву, и жизнь стала жесткой.
Двойное гражданство тяжелым бременем легло на неокрепшую мою душу. Каждый раз, приезжая в Питер, я чувствовал, что должен участвовать в какой-то непонятной партизанской войне против Москвы, и каждый раз не понимал зачем.
— Есть у вас белый хлеб? — спрашивал я в петербургской булочной.
— Белого хлеба нет, — отвечали мне. — Есть только булка.
Я смущался и уходил рассказывать бабушке, что белого хлеба нет. Бабушка гладила меня по голове, вздыхала безнадежно и пекла пироги.
— Дом тридцать два, четвертый подъезд... — объяснял я знакомым дорогу к старинной мрачновато-прекрасной дедушкиной квартире.
— Что такое подъезд? — спрашивали петербуржцы. — Парадная? Московские слова «церьковь», «четверьх» и «щастье» вызывали у петербургских моих родственников приступ бронхиальной астмы.
Всякий уважающий себя петербуржец знал, что «щастья» никакого нет и быть не может. А если иногда что-то такое случайно и есть, то это называется «стчастье». Разницу между «щастьем» и «стчастьем» я постепенно почувствовал, однако же мне трудно было понять, почему столь малозначительные вещи могут быть предметом раздражения или даже ненависти. Я просто был тогда маленький и мучительно искал в книгах ответы на те вопросы, которые взрослым и вопросами-то не кажутся.
Что рассказали книги Как ни странно, книги рассказали многое. Помнится, меня поразил тот факт, что основанный князем Юрием Долгоруким 850 лет назад город сначала назывался Москов. Как Псков, Львов, Тамбов, Саратов или Чернигов. То есть в мужском роде. Я подумал тогда, что со времен призвания варягов на княжение каждый почти властитель пытался привить стране березового ситца не присущую ей мужественность, чему означенная страна всячески сопротивлялась.
И основанный Юрием Долгоруким город постепенно как-то переименовался в Москву, то есть сменил пол, и в этом уже — женском — обличье стал столицей под руководством Ивана Калиты.
Последующие жесткорукие государи относились к женственности своей страны без должного понимания, то и дело перенося столицу в города с мужскими названиями. Иван Васильевич Грозный, покинув молодую миловидную Москву, переселился в невнятный Александров, а Петр Алексеевич Романов и вовсе организовал на брегах Невы новую столицу, символ мужественности, мореплавания, порядка и прочих прекрасных, но недостижимых для российского сознания вещей.
Претензии молодого царя вообще отличались инфантильностью.
«Нельзя носить бороды», — говорил Петр, но не потому ли (спрашиваем теперь мы), что у самого-то царя по молодости борода просто не росла.
Кофе и табак? А уж не типичная ли это для юноши страсть к психоделическому экспериментированию? Камзолы? Чулки? Помилуйте. Во все времена молодежь старается вырядиться попопсовей, а уж чулки это, камзолы, брюки клеш, шузы с разговорами или куртки «Дизель» — ей богу, никакой разницы.
Акцию Петра по перенесению столицы назвали прорубанием окна в Европу. Почему окно? Почему не дверь, ворота, тоннель или канал? Нервный молодой человек впервые в жизни сталкивается с непобедимой, необъяснимой, невероятной женственностью и — как это часто бывает — терпит постыдную неудачу. Что делает в таком случае молодой человек? Правильно! Выбрасывается в окно от несчастной, как ему кажется, неразделенной любви.
То есть строительство Петербурга, прорубание окна и выпадание через него в Европу есть не что иное, как юношеская суицидальная попытка не сумевшего удовлетворить Россию царя.
Впрочем, судьба была благосклонна к самодержцу. Европа за окном оказалась, во-первых, несмертельной, а во-вторых, настолько комфортной, что государь продолжал регулярно в нее через проверенное окно лазить. Монарх рвал зубы на площадях Амстердама, бил под Полтавой шведа, женился на немке и рожал немчурят, благо, и то, и другое, и третье — тьфу по сравнению с качественным удовлетворением России.
Москва, перестав быть столицей, повела себя как жизнерадостная, самостоятельная, с покладистым характером, мудрая, хотя и простоватая женщина, от которой ушел погулять муж. Она попереживала, конечно, поинтриговала слегка посредством царевны Софьи, но вскорости успокоилась и занялась хозяйством. Тем более что право короновать монархов, то есть очевидное духовное лидерство, все равно осталось за Москвой, и даже такому информированному человеку, как Наполеон Бонапарт, не пришло в голову завоевывать Петербург.
Петербург был построен в чудовищном месте, но зато по линейке.
В сущности, город изначально задумывался как великий мужской монастырь и устройством своим демонстрировал амбициозную неспособность утонченного мужчины вить гнездышко.
— Мерзость какая! — как бы говорил Петербург Москве. — Никакого в тебе порядка, никакой культуры — одна бабья блажь.
— Что ты, милый, — отвечала Москва. — Зато как уютно. Переулочки, закуточки, рюшечки, бантики, колокола, часовенки, калачи и маленькая речка.
— Дура! — злился, демонстрируя свою неправоту Петербург. — Проспекты должны быть прямыми, улицы пронумерованными.
Управление государством должно быть поставлено на научную основу, чтобы распоряжения правительства из Зимнего дворца сообщались по телеграфу всей стране и исполнялись неукоснительно. А для этого нужны армия и флот. Понятно? ) В один прекрасный день хваленый его флот подошел по хваленой его реке к хваленому Зимнему дворцу и шмальнул из носового орудия так, что задрожали стекла. Тем временем революционные рабочие захватили хваленый телеграф и разослали всей России из Зимнего I дворца приказ никогда больше не называть Петербург по имени и перенести столицу обратно в Москву.
Москва увлеклась сомнительным обаянием воцарившихся в ней тиранов, и тем бы дело и кончилось, если бы движимая чувством женского сострадания неверная столица не пожалела бы непутевый экспериментальный город и, несмотря на то что он огрызался и отказывался признать свой позорный провал, продолжала потихоньку подкармливать его и стирать ему рубашки.
Что такое стчастье Зимой в Питере практически не бывает светлого времени суток. Сколько себя помню, всегда приходилось ехать с вокзала на холодном, разваливавшемся, скрежетавшем на поворотах трамвае, а вокруг была ночь.
Я выходил на нужной остановке, пробирался сквозь бесконечную арку в гулкий двор-колодец, распугивал разноцветных кошек, поднимался по темной обшарпанной лестнице с цветными витражами в окнах, сквозь которые, искаженный, виден был каменный орел с отбитой головой на крыше дома напротив. Поднимался и звонил в дверь.
Мне открывали, и начиналось стчастье. Тепло, пыль, книги, полумрак, тихие голоса. Если в Москве пахло всегда кулинарией, то в Петербурге — неорганической химией. Вне зависимости от того, принадлежала ли квартира безработному алкоголику или преуспевающему бизнесмену, дом выглядел всегда так, будто в нем живет одинокий, не от мира сего профессор — мрачноватый, неухоженный и строгий.
Потихонечку начинался праздник. Мы наряжали елку. В белое ведро для мытья пола ставили почему-то, как правило, молодую сосенку, привязывали ее к книжным полкам бельевыми веревками, украшали старинными свечами и хороводом хрустальных фей. Это тоже было стчастье.
Мы пили водку — не лихо, как в Москве, а маленькими глотками.
Напившись, не танцевали, а читали стихи. Но всякий раз, когда я вздыхал — в том смысле, что как же мне хорошо, — обязательно находился в компании человек, объяснявший всю прелесть новогодней ночи тем, что происходит она в Петербурге.
— Согласен, — отвечал я. — В Петербурге есть прелесть холостяцкой квартиры, и всякий праздник в Петербурге прекрасен, как бывает прекрасен мальчишник.
— Нет! — говорили мне. — Ты московский пустой бамбук! Вам, москвичам, все слишком легко дается. Вам судьба несмотря ни на что — карамелька, а нам, петербуржцам, — одни муки. Потому что москвичи — пижоны, верхогляды и рвачи, а петербуржцы — поборники истинных ценностей. Вы курите пижонские сигареты, едите семгу вместо корюшки и разговариваете по мобильному телефону.
А за это на вас сыплются презренные ваши деньги, которых и сотую часть не удается заработать нам тяжелым, каждодневным, изматывающим трудом. Вы только притворяетесь интеллигентами...
— Дорогие друзья, — отвечал я здраво, — раз уж я притворяюсь здесь интеллигентом, позвольте мне вспомнить набоковскую фразу о том, что от одного вида яств, которые в бреду искушения грезятся аскету, гурмана бы стошнило. Позвольте заметить вам, что ваши нападки на Москву больше всего смахивают на туповатую семейную разборку, где Москва выступает в роли хабалистой, конечно, но вполне положительной жены, а Петербург в роли упертого мужа в несвежей рубашке и рваных носках.
— Аргументируй! — кричали мне. — Сволочь, аргументируй! И вот я аргументирую.
Аргументирую Посмотрите, говорю я, посмотрите на улицы своего города. Они разбиты, разрушены и грязны. В то время как несуразная Москва непрестанно подкрашивается и украшается, Петербург, подобно закоренелому холостяку, махнул на себя рукой. А ведь был же когдато красавцем. Настолько, что и до сих пор проглядывает сквозь неряшливость классический профиль.
Вы говорите, Москва не дает Петербургу денег, но вы же сами отказываетесь от них. Прошлый мэр Петербурга Собчак открыто декларировал свое нежелание пускать в город московские деньги. Почему? Какой смысл может быть в этом, кроме подсознательного чувства, что мужчине получать деньги от женщины унизительно? Я-то, например, уверен, что Петербург не получает денег от Москвы только потому, что ему стыдно быть альфонсом. Во всяком случае, директор Представительства Москвы в Петербурге, работа которого сводится к тому, чтобы привлечь в Питер московские инвестиции, жаловался мне, что многие петербуржцы считают его чуть ли не шпионом.
Дальше. Вы видели, как одеты женщины на улицах Петербурга? Нет? Обратите внимание. Либо в какое-то несусветное рванье, либо в деловые костюмы. Ну я понимаю, когда нет денег. Но почему, когда деньги есть, петербурженка не одевается в тонкое платье и армейские ботинки, на фоне которых так трогательны тонкие щиколотки, а напяливает на себя итальянские шпильки и пресловутый банковский тайер? Почему петербурженка старается выглядеть не женой или любовницей, а товарищем по работе, партнером? Ей что, стыдно быть женщиной в городе-монастыре? А как выглядят мужчины! За все свои многочисленные визиты в Питер я видел только двух мужчин в свежезавязанном (то есть сегодня утром, а не две недели назад) галстуке. Мужчинами этими были упомянутый уже директор Представительства Москвы в Петербурге и директор петербургского филиала одного из московских банков. Я, конечно, понимаю, что в Москве живут пижоны, а Петербург отстаивает истинные ценности, но какое же отношение истинные ценности имеют к засаленным галстучным узлам? Впрочем, простите, я слишком много говорю о Петербурге гадостей. Вот сравнение явно не в пользу Москвы. В Питере прекрасные рестораны. Их много, они разнообразные и дешевые. Еще в брежневские времена приезжавшего в Питер московского туриста поражало обилие рюмочных и пивных.
Да! Петербург значительно больше, чем Москва, питается вне дома... Как и подобает холостому мужчине. Единственный раз в Петербурге я вкусно поужинал дома у друзей. Хозяйка дома при этом родилась в Москве.
Какой главный пищевой продукт, производящийся в Петербурге, известен всей стране? Пиво! Пиво «Балтика». Символ холостяцкой вольницы.
Как Москва зарабатывает деньги? Во-первых, торговлей. Во-вторых, кредитами, то есть подарками. То есть по-женски.
Петербург вообще денег не зарабатывает. Он, что называется, богатеет думками. Лежа на диване и размышляя о высоком, Петербург выдумывает невероятные проекты, которые должны обогатить его разом, в один миг. Пример — Олимпиада. Вот даст неизвестно кто денег под что-то обязательно вселенское, тогда и дороги построим, и фасады отремонтируем.
Проще было бы вообще не возиться с бесконечно больным и извращенным городом, но проблема заключается в том, что я, автор этих строк, люблю его. И Москва, несмотря на все что было между ними, любит Петербург тоже. Можно сколько угодно смеяться над тем, какой он сейчас жалкий, но невозможно забыть, каким прекрасным он был.
Если ты хоть раз видел Дворцовый мост дыбом в белую ночь... Если ты хоть раз встречал рассвет на Стрелке... Если ты хоть раз заблудился в Эрмитаже и старушка с букольками, с колокольчиком в руке, сказала тебе: «Моуодой чеуовек, музэй закрываетса...» Петербург! Послушай! Я аргументирую. Я чувствую себя ребенком, у которого развелись мама и папа. Я никогда не мог ответить, кого я люблю больше. Я люблю Москву, потому что она теплая и нежная. Я всегда восхищался и продолжаю восхищаться тобой даже сейчас, когда ты лежишь в руинах.
И вообще, хватит дурить мне голову. Я вырос и знаю тайну про две отечественные войны. Петербург изменил Москве первым. В 1812 году, когда Наполеон вошел в беззащитную древнюю столицу и сжег ее дотла. Помогал ей тогда Петербург? Нет. Он был занят своими балами и политикой, а император Александр даже целовался с Наполеоном на плоту.
Петербург предал Москву легко. Как будто так и надо. Он предал ее даже красиво. Но так или иначе Москва с этого момента тоже получила право на предательство.
И она предала. У нее нет петербургской утонченности, образованности и такта. А может быть, просто прошло меньше времени. И поэтому мне кажется, что Москва предала Петербург гаже. Я имею в виду вторую отечественную войну — Великую. Блокаду. Голод. Униженность. Людоедство.
Нельзя смеяться над петербуржцами, называющими белый хлеб булочкой. Москвичам не понять эту нежность. Сытый голодного не разумеет.
О вреде гордыни Но разве война еще не кончилась? Разве есть какой-то способ преодоления старых обид, кроме простого прощения? | Почему же не может Петербург, столь часто декларирующий свое духовное превосходство над Москвой, проявить элементарное великодушие и образованность? Или не помнит образованный Петербург, как сам в прошлом веке был пижоном, верхоглядом и рвачом? Таковы столицы.
И вот я стою на набережной Большой Невы у Эрмитажа.
Стою, балансируя на обваливающихся в воду ступеньках, смотрю на стрелку Васильевского острова, снимаю пижонскую свою московскую шляпу и говорю: — Петербург, прости! Прости Москве ее глупость, необразованность, приземленность, чванство. Прости, как она простила тебе. Будь великодушен. Как только ты простишь, Петербург, ты станешь свободен. Тебе не надо будет больше лелеять свою обиду. Ты найдешь себе молодой город-спутник по имени Оленька, заложенный лет шестнадцать, семнадцать, ну, двадцать назад. Ты начнешь ухаживать за городом Оленькой и постепенно расцветешь, поверь мне.
— Бах! — стреляет мне в ответ полуденная петербургская пушка, серый дымок взвивается над Петропавловской крепостью, и я не знаю, согласие это или проклятье.
На всякий случай я улыбаюсь загадочно: — Смирись, Петербург, — говорю я, — смирись... Ты, задуманный и построенный как столица, никогда уже столицей не будешь. Видишь ли, Восток — дело тонкое: столицей России может быть только город с женским именем.
ВАЛЕРИЙ ПАНЮШКИН
Журнал «Столица», номер 08 за 1997 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 0
Номер Столицы: 1997-08
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?