•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Париж город контрастов

Многие вероятно, предвидели это, но вот теперь все и подтвердилось: Мартынов съездил в Париж. Скромно, на неделю, но съездил.
Что сказать? Город далекий, подмосковный, дикий. К тому же постоянное стеснение из-за скупости командировочных средств и французов. Но съездил, ничего. Темп еще былпу него деликатная, вот в чем дополнительная трудность. Хотел проверить, правда ли, что практически весь фешенебельный центр Парижа вместе с золотом и бриллиантами в ювелирных лавках скупили наши люди, москвичи. Причем Q том же самом еще до Мартынова забеспокоилась французская пресса, которую обуяли темные страхи о наступлении русской мафии на их нежную столицу. Что бы вы думали? Мартынов съездил в Париж и во всем там разобрался. Вы будете смеяться, что выяснилось в итоге. Париж оказался городом контрастов.
О чем мы вас с удовольствием и информируем.
Кес ке се?! Да, ребята! В недоброе, в тревожное, в костлявое время выдвинулся я в Париж! Буаля: диспетчеры и бортпроводницы «Эр Франса » не хотели меня транспортировать, прикрываясь забастовкой. По тому же смехотворному поводу водилы парижских электричек и подземок отказывались доставить тело из аэропорта «Шарль де Голль» до отеля «Бразилия», того самого, где в 1884 году жил и спал Зигмунд Якобович Фрейд. Глянешь там с шестого этажа долу, в лестничную-то спираль, сразу поймешь, откуда Фрейд почерпнул. Но и в отеле, куда меня, скрипя потертым седлом, довез смурной мужик с перебитым клювом, не ждали — у них, видишь, в 00.00 полный отбой. Кель моветон! Се вашман дегелас! Утром сунулся в Лувр, хотя бы духовно оттаять — ан поперек входа плакат: «Не пустим к Джиоконде, пока не удвоят зарплату техничкам, гидам и охране!» Удвоил им тут же, все равно не пускают к Джиоконде! Так, может, и нету ее вовсе? Может, музейные пролетарии ее съели в знак протеста?! Накатил за упокой пару банок минералки «Перье» — опять же некуда избавиться от тары, урны-то все заколочены: дворники тоже чего-то хотят.


Мерд! Ке дьябль аллет иль фэр дан сетт галер?! Я тогда на Пляс Пигаль. За сочувствием. А там? Вместо бабочек легкокрылых, вместо куртуазных куртизанок и юных фей в по возможности прозрачных пеньюарах, там лишь только много пережившие, не одно поле перешедшие, строгие, как солдатские матери, пар экзампль — мадам Мирьям с протезом вместо левой нижней конечности смотрит с укором: «Сейчас не время расслабляться! Время Родину спасать!» И ее силиконовая грудь вздымается в унисон «Марсельезе»: аллонз анфан де ля патри! Даже уж на что Богоматерь, казалось бы, Парижская, а и та с фасада обтянута целлофаном, чтоб не выставляться напоказ досужему туристу.
Отдельно скажу о пресловутых каштанах: каштаны специально задраны на недосягаемую для человеческого роста высоту, то есть совсем не выпадая из контекста.
И что совершенно невыносимо, друзья мои, — отсутствие на местных улицах русских народных средств передвижения: «джипа» и «мерседеса». Поразительно, до каких неказистых и малолитражных драндулетов докатилась нация, давшая миру Атоса, Портоса и Патрицию Каас! Понявши, что ловить больше нечего, приступил я к служебным обязанностям в г. Парижске (как выражаются местные русские), или в г. Панаме (как местные французы говорят).
Шерше ле рюсс! Кстати, служебные обязанности (исключительно по глупости) таковы, что еще в Москве добрые люди настойчиво советовали не побрезговать бронежилетом. И скоро вполне оправдались рекомендации добрых людей. При форсировании бульвара Севастополь в сторону Бобура со мной поравнялся субъект в имидже Чарли Чаплина и на французском языке, акцент которого не оставлял сомнений в корнях носителя, потребовал вспоможения.
— У вас ус отклеился, — попытался я перевести в юмористическую плоскость.
— Может быть, тебе вообще не нравится комедия? Как жанр? Нет, ты скажи, может быть, тебе не смешно? Мы тебя научим хохоту! Хохоту большому, вечному! — рисует мне перспективы Чарли, а со всех сторон к нам подтягиваются Марсель Марсо, Пьер Ришар, Фернандель и комиссар Жюв с Фантомасом.
И я делаю то, что обычно делаю в Москве, когда комедиантов больше: я даю Чарли Чаплину вспоможение.
— То-то! — констатирует Чаплин уже совсем по-русски.
Имеет право: у наших крепкие позиции здесь, около Центра Помпиду, куда съезжаются бомжи со всей Европы. Неплохо закрепились мы, москали, и на высотке Монмартра, где насильно рисуем туристам портреты, никогда при этом не ставя целью достижение внешнего сходства. Помаленьку оттесняем также негров с Бербеса-Рошешруа: там исторически в ходу наперсточное дело, наше дело.
Но это же все уличные пешки, винтики, солдатики...
У меня задача масштабнее, как у баргузина, который пошевеливает вал, — взять всю четвертую русскую волну в Париже. Текущих то есть лет.
Выход к большим русским, к их руководящим и направляющим планировался через смелого парижского репортера Родерика Пюлана, каковой Родерик подверг русскую мафию в Париже буквально рентгену. Так у него в разоблачительных статьях получилось, что русские скупили полнедвижимости в самом дорогом 16-м округе.
Что съели всех редкостных антильских лягушат прямо с икрами их и с перепонками. Что Серж Лисовский и Базиль Григорьев, телепродюсеры, поимели самые дорогие апартаменты на площади Альма, где раньше, лишь сильно поднатужась, позволял себе селиться Ален Делон, но после этого не то что на тройной одеколон, но даже на клеем подышать ему уже не хватало. Что якобы русские вкупе с болгарином Дино Диневым контролируют чуть ли не весь ресторанный бизнес Елисейских и прилегающих полей. Что русские собираются взять в бессрочную аренду так называемую Эйфелеву башню и оттуда запускать своих безумных нуворишей — с парашютами и без — на головы беспечных парижан. Что рыдают владельцы ювелирных лавок: русские скупают золото, камни и опять золото на корню, как когда-то аравийские шейхи, не оставляя даже и малой брошки француженкам. Хотя, кстати, зачем им, они же все равно золото на себе не носят.
— По этому телефону больше ни в коем случае не звонить! Жамэ! — отчитал меня отважный Родерик Пюлан, когда я вышел на него звонком. — Я сам вас найду! Через полчаса в мою дверь постучали.
— Месье Мартинофф? Месье Пюлан передает вам, что будет ждать вас в бассейне Ле Аль, на второй дорожке.
Ле Аль — бывшее чрево Парижа, теперь подземный конгломерат бутиков, общепитов с огромным бассейном. Плавки, шапочка покупаются в «Гоу спорт», прямо у выхода на воду. Месье Пюлан обнаружился не сразу. Видимо, подозревал хвоста, а всплыв, оказался в женском купальном бикини — то ли для конспирации, то ли будучи пидорасом (педерастом — «Столица»).
— Добавить мне нечего, — сказал месье. — Я все уже написал, — и, булькнув, почесал куда-то в сторону дна.
Я несколько минуток все-таки покараулил репортера на поверхности, но тот более не всплыл.
Ладно! Пан туа, брав Крильон! А мы пойдем другим путем.
Ля полис Никакого спецотдела по русским в парижской полиции нет. «Как нет?! Пуркуа?!» — начал было испытывать я защемление национальной гордости, но Франсуа, операгент комиссариата, разъяснил, в чем дело.
Мы продвигались как раз улицей Фобур Сент-Оноре, которая котируется в Парижске за самую дорогую: часики, окуляры, парфюм, всякие штучки для ненормальных людей. Франсуа показал на лавку с часами «Лонжин»: — Недавно заявились сюда двое ваших. То да се, какой хороший магазинчик, а не нужна ли крыша? А то мало ли что: вдруг кто-нибудь ледорубом по витрине звезданет? Им говорят: о да, славная идея! Вы приходите завтра! Мы только денег поднаберем, чтоб на крышу хватило! Назавтра они приходят. А там уже наши. Для начала физическая обработка. Приблизительно второй степени — стоять и говорить еще смогут. Потом объясняем: оно, конечно, русская мафия — страшная штука. Но дело в том, что в Париже уже два века живет и здравствует своя, корсиканская мафия. Корсиканская мафия и полиция — это одно и то же. И мы вполне пока что управляемся без посторонней помощи. После чего герои отсылаются в Москву ближайшим рейсом с поручением довести информацию до всех, кто попадется...
Но это — нонсенс, феномен, эксклюзив. Вообще-то, русские ведут себя в Париже негромко. Здесь у ваших воровские судьи живут. Соответственно, приезжают воры в законе. Судятся, а стреляться-разбираться едут в Германию. Там законы полояльнее. А у нас задержанный должен доказывать, что он невиновен. Русские у нас эту систему скопировали.
— А дело Мажарова? — срезал я опера, чтоб, понимаешь, служба медом не казалась.
Дело громкое: два года назад 37-летнего продюсера художественного фильма «Лимита», коммерсанта Сергея Мажарова расстреляли прямо в его парижской квартире — с порога, семь пуль в сердце, калибр 7,65 мм, «made in Tchecoslovakia». Мажаров персонажем был видным: еще в середине 80-х устроил контракт с французами по информатизации Министерства внешней торговли СССР и «Интуриста». Убийцы не найдены до сих пор.
— Мы покрутили — так выходит, что бизнес тут ни при чем. Скорее всего, из-за бабы своей Мажаров пострадал, кто-то из ее прежних отомстил... Нет, конечно, иной раз приходится по-тяжелому вмешиваться. На днях загуляли тут ваши в отеле «Бристоль» — о-ля-ля! Зафрахтовали целый этаж, после недельного кутежа начали расширяться. С ипподрома «Отей» угнали лошадь, у антикваров скупили гусарские мундиры, шашки, собрались уже выступать на Елисейские поля маршем, как бывало. Маскарад пришлось пресечь.
Или вот. Некоего Горшкова, банкира, поймали на пиратской деятельности: без спроса, как маленький, пользовался коммерческой информацией. Дмитрия Стрешинского задержали по просьбе англичан — этот перегонял оружие в Британию через Украину. Но все равно, я так скажу: это исключения из правила. Тут а фэ. А правило такое: русские в Париже отсиживаются. Переводят дух. Готовятся к новым подвигам. У них здесь как бы рекреационный центр. Релакс.
— А как насчет пол-Парижа, скупленного нашими? — Были кое-какие поползновения на рю Монтень, на авеню Ваграм — в общем, в районах, где улицы вылизаны, глядеться можно, как в зеркало. Но когда наши власти поняли, что русские чересчур плотно расселяются, ввели лимиты. Они, конечно, через подставных лиц все равно столбятся. Но это им же головная боль. Или так делают: снимают квартиру на несколько лет вперед, проплачивают и исчезают. Доходят вести из Москвы по Интерполу: того уже убили, тот на нарах кукует. А парижская недвижимость ждет их. Се сюпер! Жениаль! Пусть ждет. Не опечатывай их, Франсуа! Надо же, чтобы хоть где-то наших ребят хоть что-то ждало, чтоб было им куда отползти, раненым, изодранным в клочья, любым, с пеплом в груди и со свинцом в берцовых костях. Чисто отлежаться. Они больше не будут красть лошадей на ипподроме! Они, если надо, с собой из Москвы пригонят. Табуны.
Ля буржуази Олег, обладатель шестикомнатной квартиры на бульваре Монпарнас и пары замков в Нормандии, заказал себе омлета с сухарями, причем дамскую порцию. На запивку — банальный панаш, пиво пополам с лимонадом. Работать, говорит, надо. Над чем и где работает Олег, никто не знает. Бизнес в широчайшем понимании. В Париж прибыл из Лос-Анджелеса.
— Перепад, конечно, дикий. Потому что в Америке наши ребята как рыба в воде. Особенно среди негров — те же золотые цепи с палец, открытые лимузины, оттопыренный мизинец с указательным пальцем. Ту же дебильную музыку слушают, от которой белые шарахаются. Недавно послушал я Боню Титомира — один в один! Его надо гуталином закрасить и отправить к афроамериканцам! В Америке деньги напоказ. Во Франции все наоборот. Чем богаче, тем скромнее.
— Вон смотри, — Олег повел глазом в сторону грустного француза в кедах, который медленно пережевывал какую-то из бесконечно унылых французских трав.
Пиджак с нашитыми на локти заплатками. Рубашонка типа с вещевого рынка в Тушино. Ни одного мало-мальского перстня на пальце, не говоря уж про серьгу. В Москве бы такого в «макдоналдс» пустили не сразу. Да и здесь мы в ресторанчике общепитовского класса: обед — 50 франков, 50 тысяч нашими.
— А вон на углу стоит черный «бентли». Таких всего два в Париже. Первый — как раз у этого скромного друга.
Про второй тоже могу сказать. Только не для печати.
— И?
— Ну да?! Ей-то зачем?!
— Представь. Я по первости тоже рассекал на «ламборгини» за двести тысяч зеленых. Потом присмотрелся: французы-то в кроссовках ходят, на босу ногу норовят, в тапочках почти домашних. Одеваются кое-как, на вырост до восьмидесяти лет. А ведь богатый народ, да такой богатый, что нам и не снилось, со всей нашей крутизной. Экономика у французов в полном пролете. А им — хоть бы хны! Чего суетиться? Почти у каждого есть наследство.
Награбили по колониям, да и сами раньше наработали.
Большими деньгами, короче, никого не удивишь. Нет смысла пускать пыль в глаза. Мобильный телефон у каждого второго гимназиста. Я через пару месяцев тоже пересел на «рено», переоделся в джинсу. Из аксессуаров оставил только обручальное кольцо. И частенько повторяю любимую поговорку: «В Марьиной роще люди попроще».
Думаю, скоро на велосипед. Как в Париже без велосипеда?! У меня здесь настроение отпускное. Настоящего бизнеса все равно нет и быть не может. Французы закрыты наглухо. Никого в свои дела не пускают. Чтобы пробить коммерческий проект, поседеть надо. Шевелятся еле-еле, из-под палки. Им действительно ничего не нужно, у них все есть на пять поколений вперед.
— Зачем тогда бастуют туземцы? — Ясный пень: чтобы ничего не делать, а бабки получать. Странное место. Но жить я могу только здесь. Пошли к «Светлане»! «У Светланы», на рю д'Орсель — это, как вы понимаете, прямо под Монмартром, — одно из русских общепитовских заведений.
Таких по Парижу до сотни, и в большинстве из них россиянин может себя почувствовать как будто бы на родине, потому что цены в русско-парижских ресторанах в ощутимые разы выше среднепарижских, чем почти приближаются к московским. Шукшин в состоянии ностальгии обычно ходил целовать березки — русские в Париже идут кушать блинчики за 200 франков. В наших ресторанах не бывает пусто, потому что это редкое место, где не стыдно демонстрировать свои материальные достижения.
Но «У Светланы» (а еще «У Тани», «У Кати», «У Даши») — это не совсем пищевое учреждение... Вообщето публичных домов («мэзон клоз») во Франции нету, запретили их давно, после войны. Профессия, однако, осталась. А ведь она, как нам кажется, не может существовать сама по себе, без определенного места действия. Поэтому одиночные жрицы любви снимают себе для трудовой деятельности так называемые студии, метражом с кровать. А если централизованно, бригадно работать, то через массажные кабинеты, по барам или вот так — по закрытым модельным клубам. Модельным — потому что контингент по совместительству топ-модельствует. «У Светланы» — как раз то самое, девушек на глаз не меньше десятка, и все — мои соотечественницы. Есть, чего греха таить, урожденные москвички, да вот и сама мадам Светлана, лет ей под полтинник: — Ба! Васечка! Сколько лет, сколько зим! — лобзанием встретила она одного из примкнувших к нам таганцев.
— Тетя Света! Ура! — кричал Васечка шалея.
— Я ведь и с папочкой его знакома была...
— Умер папа...
— Царство ему небесное... Ну, Васька, хулиганом ты был, лет с пятнадцати ко мне бегал! — Так, может, по случаю встречи погуляем с девчатами так, по-человечески, не опошляя любовь деньгами? — оживился Олег. — У нас и журналист московский есть как раз, промоушен обеспечен! - Что ты, Олежек... Стара я уже для промоушена.
Сам знаешь, как дела хорошо идут... С этими-то клиентами не успеваем совладать...
— Пользуются, значит, россиянки успехом? — бодро вставил я.
— А чем же им еще прикажете пользоваться?! — резко забычковала тетя Света сусальные мотивы. — Мальчики, все как обычно. А я поплыла: скоро делегация японцев...
— «Как обычно» — это?.. — уточнил я у Олега.
— Пятнадцать тысяч франков за уик-энд. Ты с нами? Я вспомнил про клятву верности, даденную в мифические молодые годы одной московской девушке, и еще про сумму, которая оставалась на моей кредитной карточке: — Воздержусь.
— Сходи в «Клеопатру». Там бесплатно, — напутствовали меня соотечественники.
Ля богема «Клеопатра» хоть и сугубо французское заведение, но уважаемо русскими. Сидишь себе внизу, что-то хлебаешь, а над тобою, на сетке, происходит какой-то половой акт.
Так, для фона. Но не это, а другое в «Клеопатре» настораживает: могут пристать. А по законам ночных джунглей отказать нельзя. Совершенно при этом не факт, что пристанет лицо супротивного пола. И как же тогда? Беречь-беречь честь смолоду, пронести ее через годы, даже года, чтобы внезапно расстаться за так, за фук, за дикие правила не мной придуманной игры? Нет, не пошел я в «Клеопатру». И в «Бабилон» не пошел, где бразильянские пляски до 8 утра. И в «Куин» не пошел, потому что там обливают пеной из пожарного брандспойта. И в «Бализье» не пошел я, потому что там люди цветные, мне малопонятные.
А пошел я к Вильяму Брую. Вильям Бруй как раз вернулся из тюрьмы, где отсидел 90 дней. За что сидел, никто не спрашивал, друзья просто заплатили выкуп, и Бруя вызволили на поруки. Значит, в пятницу, как обычно, у него салон.
Окна от Бруя выходят прямо на Бобур, на площадь перед Центром Помпиду. Когда-то Франция выделила русскому художнику Вильяму Брую эту мастерскую за огромные заслуги. Из наших экс-компатриотов такая студия еще только у Оскара Рабина.
То есть понятно, почему Дзвинка-бандуристка, девушка повышенных внешних и внутренних данных из-под Львива, требовала от седого Бруя невозможного — руку и сердце.
Салон двухэтажный, с мансардой, потолки высокие, и это правильно. Потому что русские девушки в Париже представлены исключительно топ-моделями от 1 м 75 см и выше. Но к частокольному окружению, надо сказать, быстро привыкаешь, как к любой охране.
Надежность какая-то, будто в высоких камышах бродишь, да и удобство: «Девочка, девочка, а подай, пожалуйста, сигаретку со второго этажа». И подают. С легкостью. Ой, хорошо быть русским мужиком в Париже! Как у Марии Магдалины за пазухой! И еще потому хорошо, что любой русский коммерсант, лавочник, банкир здесь автоматически переименовывается в поэта, художника, актера — во все то, чем в Москве мужчине называться позорно и недостойно.
Вот подкатил русский паренек на свеженьком «роллс-ройсе». Кто он? Поэт. Конечно, поэт, кто же еще! Но и девчата наши неплохо идут. Их патрон Владимир Алексеевич окончательно убедил ядреное топ-модельное агентство «Элит», что россиянки все-таки лучше. В первой десятке уже наша Оленька Пантюшенкова, на ее лице и Кристиан Диор, и Кашарель базируются. Как раз на днях она помолвилась с местным поэтом Антоном Козловым. Молодые пришли позже. Поздравляли их и Даша, и Алиса, и Настя. Им пока семнадцать — значит, как минимум пять лет бегать с альбомами, делать кастинг, предлагать себя.
Скромна диета топ-модели: шоколадный йогурт, две черешенки, понюшка марихуаны. Все для красоты. Зато потом — урожай. В худшем случае — к тете Свете или назад, на Родину. Ниже никто не опускается.
За полночь подтягиваются художники, иконописцы, архитекторы — диплом МАРХИ котируется на грани хорошего французского.
Моя одноклассница Юля, парижанка с семилетним стажем, реставратор старины, любовно смотрит на раскидистый музейный город, на весь — от гребенок до крыш. Кругом ее клиенты...
Утро красит нежным цветом. Рядовые парижанские трудящиеся отправляются бастовать, бороться за свои права и выбирать левых в парламент. Выполнять черновую гражданскую работу.
А наши будут работать и отдыхать.
Четвертая русская волна. Без трагизма первой. Без обманутых надежд второй. Без подпольности третьей.
Просто — русские в Париже. Нормальный ход.
Аллонз анфан до самого кремля! Помню наше вхождение в завоеванный Париж в марте 1814 года от Р. X. Впереди всего парада, далеко отделяясь от пехотной колонны, шли полки: лейб-гвардии Донской и за ним уланский цесаревича Константина Павловича. За ними на некотором расстоянии шла сотня лейб-запорожцев, составлявшая всегда конвой нашего государя. Потом следовали два генерал-адъютанта. А уж затем ехали оба союзных монарха, наш император Александр Благословенный слева, а король прусский — справа.
Александр восседал на любимом своем мекленбургском боевом скакуне, называвшемся Марсом. По следам этого огромного кортежа шла знаменитая Преображенская музыка с капельмейстером Дерфельдом, исполнявшая боевые марши. Колонна двигалась главной аллеей Елисейских полей, близ Марсова поля. Народу было на булеварах и улицах великое множество. После парада государь наш почти на руках парижан внесен был и с верховою лошадью к квартире его, в дом Талейрана.
С тех пор все схвачено.
Мы взяли Париж, Берлин, Луну. Осталось только взять Россию.
Или хотя бы Москву...
ИГОРЬ МАРТЫНОВ
Журнал «Столица», номер 08 за 1997 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 10
Номер Столицы: 1997-08
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?