•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Обои моего сознания

Обои. Мне очень нравится это сленговое слово, обозначающее всякие дурацкие картинки, возникающие на экране компьютера, когда пользователь отвлекается, а компьютеру надоедает с умным видом изображать работу. Щелк! Экран гаснет — и пошла писать губерния.
Обои бывают разные. У арт-директора Издательского дома «Коммерсанта. » Никиты Голованова ползут по экрану разноцветные психоделические тараканы. У шеф-корреспондента журнала «Столица», подруги моей Дуни Смирновой вместо тараканов ползет надпись «Рашн литреча из беттер зен секс» (Russkaya literature lutche sexa). У меня... У меня — звезды.
Целый компакт-диск с разными обоями можно купить у Горбушки, а потом всю жизнь закачивать их в соответствующий файл соответствующей директории. Там летающие слоны, мухи с человеческими головами, размахивающие крыльями бытовые тостеры. Закачал. Перезагрузился. Посидел немножко над текстом, не трогая клавиш, и вот наконец: щелк-пощелк. Каждому свое.
Разумеется, смотреть на обои я начал еще в детстве. Когда воспитательница в садике рассказывала нам про буквы. Лицо у меня при этом было тупое и счастливое. Цветочки на обоях всегда так переплетались с листочками, что, казалось, еще немного — и мы поймем, зачем живем, зачем страдаем. Зачем, например, черный хлеб не состоит сплошь из горбушек и почему жвачек жадные родители выдают так мало, что приходится самостоятельно делать суррогатные, размачивая «Российский» сыр в горячей какаве до состояния обувной подошвы? — Валера! -— окликала меня воспитательница из потустороннего мира. — Не смотри в одну точку. Если будешь отвлекаться, читать не научишься. Какая это буква? Я глядел на большой черный бублик буквы на белом листе бумаги и отчаянно говорил со счастливым тупым лицом: «А!».


Боже мой, каким же я был очаровательным дебилом в детстве, и как же хорошо, что я сумел сохранить в себе ребенка. По случаю рассматривания обоев читать слова я научился в 10 лет, то есть на четыре года позже моих сверстников. Зато уже в пять лет я умел понимать прекрасное, а большинство моих сверстников не умеет этого до сих пор.
Вот этот рассеянный блуждающий взгляд. Зубы покусывают перо.
Глаза скользят по обоям, видят не в фокусе что-то такое непонятное...
А рука пишет: «Все смешалось в доме Облонских». Да, я понимаю, здесь автор выразил беспомощную свою растворенность в русском языке, из которого трлько предстоит еще сложить великий роман.
Или вот Пушкин. Пишет, не помню кому, то ли записку, то ли в альбом: «Когда помилует нас Бог... (светский штамп, типичное начало для безделушки —В. П.) то буду я у ваших ног...» (совсем глупость, пошлость, даже самому стыдно). Взгляд Пушкина скользит по обоям или (что то же самое) по шляпке альбомоподносительницы. Где-то на периферии зрения мелькают две блестящие вишенки. «У ваших ног, — думает Пушкин, — среди черешен». Черешен — повешен. Рифма. Ура! Когда помилует нас Бог, Когда не буду я повешен, То буду я у ваших ног, Среди украинских черешен.
— Панюшкин! — говорит из сопредельного мира главный редактор. — Чем ты занимаешься в рабочее время? — Я? — отвечаю я с тупым и счастливым лицом. — А давно? — Да вот уже полчаса чай пью, за тобой наблюдаю.
— Сколько? — Полчаса! Полчаса рабочего времени я сижу перед выключившимся заснувшим компьютером и смотрю, как по черному небу экрана летят на меня белые холодные звезды. Лицом я при этом похож на сфинкса.
Выдумываю загадки про странное существо, которое утром ходит на четырех ногах, днем на двух, а вечером на трех. Выдумываю и сам не знаю отгадок. Выдумываю, а звезды летят на меня. И каждая звезда — это целый мир со своим солнцем, своими планетами, своими городами, людьми, историей войн, индексом Доу Джонса. Ха-ха-ха...
Смеюсь,я холодным космическим смехом.
Скорость моя такова, что, согласно формуле Эйнштейна, размер моего тела должен быть бесконечно малым. То есть меня практически нет, но я лечу со страшной скоростью и все вижу. Вот оно — бессмертие. Вот она — бесконечность.
Руководство смотрит на пустую оболочку корреспондента Панюшкина, а корреспондент тем временем летит через пространство быстрее скорости света, выше лучших помыслов прихожан, сильнее самой смерти. Потому что в крохотном зернышке чистой энергии на просторах космоса заключены все горькие слезы Панюшкина и весь радостный его смех, и все его глупые мысли, и все его чувства до одного, и даже форма ушей Панюшкина, даже все цвета его хамелеоньих глаз.
— Петя! Петя! — кричит главный редактор в окно уходящему домой профессиональному психиатру Петру Каменченко. — Вернись! Здесь у нас Панюшкин с ума сошел! Полчаса уже смотрит заставку в компьютере, как баран! Психиатр Каменченко возвращается бегом. Закатывает на бегу рукава, разминает мускулы.
— Где Панюшкин? Что? — Там он, там! В комнате! Каменченко с Мостовщиковым распахивают дверь. В панюшкинском компьютере по черном космосу летят холодные звезды. А Панюшкина нигде нет. Был, да весь вышел. Растворился. Улетел в пространственновременной континуум. Редактор с психиатром плачут слезами из глаз.
Мостовщиков засовывает голову в экран и кричит отчаянно, как дельфин: — Панюшки-и-и-ин! Возвращайся! Попьем вина, закусим свежим хлебом! Панюшки-и-и-ин! Постой, я расскажу тебе, как называются созвездья! Панюшки-и-и-ин! Внизу под экраном, в командной строке, Мостовщиков видит имя файла и маршрут: «Давно, усталый раб, замыслил я побег». По черному экрану скользят белые звезды. Мостовщиков, подлец, наконец-то задумывается и молчит.
ВАЛЕРИЙ ПАНЮШКИН
Журнал «Столица», номер 07 за 1997 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 0
Номер Столицы: 1997-07
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?