•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Город с открытыми глазами

У города открылись глаза. Москва, которая много лет не смотрела ни на себя, ни на мир, а только мечтала, торопя время, о призрачном будущем, остановилась вдруг, оглянулась и... История перестала быть мрачным туннелем от тирана к тирану,современность прекратила прикидываться бессмысленным броуновским движением.
Мгновение остановилось, обрело существенные детали. И в нем, в мгновении, нашлись свежесть и красота.
В майской Москве проходил добрый десяток фотографических выставок. Разных и, на мой взгляд, неравноценных, но удивительнее всего было то, что залы фотовыставок никогда не пустовали. Много хороших лиц. Студенты с плейерами в ушах, старики в тяжелых от орденов пиджаках, мамы с маленькими детишками.
Публика, которой три года назад даже в голову не пришло бы смотреть фотографию в выставочном зале, теперь исправно покупала дешевые билеты и недешевые каталоги.
— Зачем? — спрашиваю я директора Московского музея фотографии Ольгу Свиблову. — Почему люди пошли вдруг на ваш фестиваль «История Москвы глазами русских и зарубежных фотографов» в Пушкинском, Третьяковке и Малом Манеже или вот, например, на World Press Photo в Фотоцентре, рядом с рестораном «Репортер»? Ольга говорит одновременно по двум телефонам и отвечает мне в основном знаками.
Приходится спрашивать дальше: — Я понимаю, почему мэрия учреждает вас, почему банк МЕНАТЕП, «Кодак» и «Филипп Моррис» дают деньги, но почему люди-то ходят? — Не знаю, — Свиблова с облегчением кладет трубки обоих телефонов, и те сразу же начинают звонить снова, — фотография нравится всем. Рассматривать старые фотки.


Ходить с фотокамерой... Когда смотришь на мир через объектив, невозможно ни чувствовать себя несчастным, ни скучать...
Сорок сороков Невысокие домики. Не полностью еще окаменевший берег Москвы-реки. И повсюду, как иглы из спины ежа, — колокольни.
Совершенно непонятно, зачем городу надо было столько церквей. Это я рассматриваю труды Московского фотографического общества начала века в Малом Манеже. Город был другим. Соразмерным человеку, теплым.
Путешествуя по этому городу, не надо было читать названия улиц и запоминать, через сколько кварталов повернуть направо. Достаточно было знать, на какую церковь ориентируешься, смотреть на нее и идти.
Тверская была завешана рекламой еще больше, чем сейчас. И всюду росли пальмы. И всюду были разбиты клумбы. И дворник у ворот не смог постоять спокойно, отчего получился на фотографии размазанным.
— Фотография, — продолжает Свиблова, — останавливает мгновение, фиксирует то состояние «здесь и сейчас», которое я лично в спешке все время проскакиваю.
— Может быть, людям просто начала потихоньку нравиться жизнь? — переспрашиваю я. — Может, им надоело жить в завтрашнем дне, захотелось сегодняшнего или вчерашнего? Отсюда и интерес к фотографии? Кепки-баранки Сталинская эпоха — с тридцатых по пятидесятые — отмечена обилием баранок и кепок. Все витрины в магазинах, все прилавки — все на свете уставлено штабелями этих хлебобулочных изделий. Баранки выложены в форме огромных южных корзин, башен, пирамид. Тех самых пирамид, в которые выстраиваются и высотки, и физкультурники на Красной площади, и снаряды на военных заводах и противотанковые ежи под Москвой.
Поразительнее всего то, что выстроенные штабелями железки легко обозвать конструктивизмом, а баранки почему-то конструктивизмом наречь нельзя. Черт знает почему. Нельзя и все.
А люди все в кепках. Особенно дети. В серых, кургузых, пыльных кепках типа «шпана замоскворецкая». Даже на уроках в школе.
Тут я вспоминаю папину историю о том, как злые мальчики во дворе сбили с него кепку.
Кепка упала в лужу. А папа мой из мальчишеской гордости не нагнулся и кепку не поднял. Так и ушел домой с непокрытою головою, горько оплакивая потерю. Тут начинается ностальгия.
— В современной живописи разбираются только профессионалы, — говорит Свиблова.— Чтобы понять ее, нужно держать в голове всю историю развития языка изобразительного искусства. А культура тяготеет к тому, чтобы разговаривать не элитарным языком, а общепонятным. У людей возникает потребность в этом. Именно на эту роль и претендует фотография. Это элементарная единица языка массовых коммуникаций, редкая, на самом деле, возможность объединить индивидуальное с общим.
Дети и голуби Вот на демонстрации люди несут огромного Хрущева. А вот крохотные человечки на фоне огромного Ленина. Фотограф снимал на полном серьезе то, что тогда означало счастье. Теперь изменились время и смысл. Я вот только думаю, фиксировал ли фотограф символы своей эпохи или создавал. Это просто вопрос. Без ответа.
— Мы можем, — говорит Свиблова, — сколько угодно дистанцироваться от несения идолов, но картинка настолько достоверна, что невольно входишь внутрь, начинаешь сопереживать и испытывать чувства, похожие, наверно, на те, что испытывали те люди на площади.
А еще на многих фотографиях хрущевской оттепели — дети и голуби. Бесчисленны и те, и другие. Голуби-голуби-голуби. Детидети-дети. Что это значит, я не знаю. Я просто смотрю.
— Фотография, — Свиблова говорит быстро-быстро, потому что снова звонит телефон и нужно ему отвечать, — фотография дает ощущение непридуманное™. Это такие маленькие уколы, возвращающие нас из мира отвлеченных идей к реальности. И одновременно фотография способна на любые симуляции и метафоры. Каждый идентифицирует себя на том уровне, на котором может и хочет. Ветеран вспоминает войну, шестидесятник ностальгирует по вечерам в Политехническом музее, профессионал смотрит, как это сделано. Это же, кроме всего прочего, — прекрасная фотография.
Колесом воспользовался ВАЛЕРИЙ ПАНЮШКИН
Журнал «Столица», номер 07 за 1997 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 0
Номер Столицы: 1997-07
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?