•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Склиф

Во втором Номере «Столицы» в рубрике «Мэру, лично» мы напечатали письмо четырех сотрудников Института скорой помощи имени Склифосовского. Сотрудники писали руководителю города о своей тяжкой жизни. Они сообщали о том, что знаменитый Склиф не сегодня завтра развалится, что больным не хватает лекарств и крови, а врачам — денег и нормальных условий для работы. Буквально через несколько дней в редакцию пришло письмо от директора института, заслуженного врача РФ профессора А. С. Ермолова. Профессор писал, что наш долг чести состоит в том, чтобы, не струсив, опубликовать письмо других сотрудников института, составленное администрацией по итогам собрания трудового коллектива. Нас, правда, удивило, что на собрании, судя по стенограмме, выступали по большей части руководящие работники института, но письмо мы с небольши; _>- м и технологическими сокращениями опубликовали. Трудовой коллектив Склифа, опровергая мнение своих коллег, сообщал, что сотрудники имеют полноценный отпуск в соответствии с действующим законодательством, деньги не пропадают, а используются по назначению (это доказывают каждый год аудиторские проверки), что общая смертность паг циентов снижается, что текучесть кадров не возрастает, что ожоговый центр института хорош, а токсикологический центр откроется в мае с опозданием всего на полгода. В заключение директор института пригласил журналистов «Столицы» посетить Склиф и во всем разобраться на месте. Журналист Валерий Панюшкин и фотожурналист Сергей Подлеснов воспользовались этим приглашением. Однако ко всему этому надо еще обязательно добавить, что Валерий Панюшкин и Сергей Подлеснов работали в Институте имени Склифосовского в течение целого месяца еще до того, как началась вся эта история с письмами и директор пригласил их узнать всю правду. Журналисты, надев белые халаты, без помощи администрации общались в Склифе с простыми врачами, санитарками и больными, присутствовали на операциях и сутками дежурили в реанимационных отделениях. Результатом этой большой работы и стал очерк о Склифе, который мы сегодня печатаем.
Склиф — особенное место. Что-то среднее между бойней и церковью.


Военно-полевой госпиталь. Когда человеку, даже верующему, становится в Москве совсем плохо, редко кто бежит за священником, и редко кто по рекомендации Тибетской Книги Мертвых нашептывает умирающему на ухо наставления. Звонят в «скорую», а «скорая» везет в Склиф.
Даже люди, профессионально взрываемые, застреливаемые и поджигаемые, почему-то не обращаются к пластмассовым иконкам в своих автомобилях, а наоборот, тихо лежат и ждут, пока их спасут в Склифе.
Автомобильные катастрофы, пожары, отравления дорогим героином и дешевым нашатырем — перед лицом Смерти равны все, и все едут в Склиф.
Смерть непреложна, и тем не менее в реальность Смерти никто не верит. Нормальный человек сегодня в Москве — не готов к Смерти. Только в Склифе готовы. Шесть реанимационных отделений.
Сорок машин «скорой помощи» за ночь. Сто человек ежедневно либо умирают, либо остаются жить. Каждый день, выходя на работу, врач, медсестра и даже уборщица знают, что Смерть обязательно будет рядом и надо быть готовым к встрече. С кем? С кем или с чем готовы эти люди встретиться каждую секунду? Что такое Смерть? В санитары я пойду В маленькой сестринской моя подруга Настя занималась важным делом. Это называлось «придать корреспонденту склифовский вид».
Настя выдернула из-под ремня мою аккуратно заправленную в штаны рубашку, расстегнула четыре пуговицы на моей груди, натянула на меня перекошенный от многочисленных стирок халат, решительно закатала мне рукава выше локтя и констатировала: — Ну! Как родной.
Из большого мутного зеркала на меня глядел персонаж фильма «Санитары-оборотни».
— Настя, — вопрос мой прозвучал праздно, глупо, не к месту, — что такое Смерть? Настя хрюкнула и ткнула меня в бок: — Смерть — это состояние человека.
— Какое состояние, Настя? — Хреновое! Не морочь голову. Направо, железная дверь, код один пять, сначала будет Нехер, потом Похер, потом Общага, потом Отрава. Спросишь Скобелева.
Нехорошими словами Настя называла подряд расположенные нейрохирургическую, послеоперационную хирургическую, общую и токсикологическую реанимации.
Чтобы не привлекать внимания, проходя через реанимационные залы, я шаркал ногами, топал и хлопал дверьми. Настя объяснила мне, что в Склифе все так делают. Трубки через нос, трубки во рту, капельницы, катетеры, желтые босые ступни. Стрелки дыхательных аппаратов поворачивались на четверть круга и снова падали вниз к нулю. Я шел мимо. Я не знал, как отличить тех, кто умрет, от тех, кто выживет. Всем этим людям было плохо.
У входа в Отраву высоченного роста молодой человек и успевшая уже одеться в траур девушка говорили что-то устало прислонившемуся к стене доктору.
— Может, какие-то лекарства? — кричал молодой человек. — Может, денег? — Не надо... — доктор повторил эту фразу уже в двадцатый раз. — Все лекарства есть, все, что надо, мы сделали. Но первые несколько часов... Ничего нельзя гарантировать.
— Вы Скобелев? — я тронул доктора за плечо.
— Я Скобелев.
Молодой человек отвернулся к стене и заплакал, содрогаясь так, словно в горле у него был живой цыпленок. Голос его сорвался и замер: — Вы позвоните, когда она умрет?! Мы Смерти смотрели в лицо На каталке лежала пятидесятилетняя женщина. Отравление угарным газом. Поступила два часа назад. Полчаса назад умерла.
Скобелев старался придать лицу печальное выражение. Через руки доктора проходило сорок больных в день, и минимум пять из них умирало. Доктор привык видеть Смерть. Но посетители же не привыкли. Для них Смерть — абстрактное понятие. Они хотят видеть в глазах доктора отчаянное бессилие или несгибаемую решимость перед лицом Смерти. Они не знают, какое у Смерти лицо.
Вместе с пятидесятилетней женщиной привезли ее двадцатилетнюю дочь. Доза угарного газа, полученная девушкой, была чуть меньше. Девушку звали Маша. Молодой человек, рыдавший в коридоре, был ее женихом.
Из двух свободных аппаратов искусственного дыхания один был исправный, другой работал через раз. Доктор принял решение: работающий аппарат — дочери, а через раз — матери.
— Мать не хотела жить, а Маша хотела, — сказал Скобелев, беря меня под руку и отводя в сторону...
— Откуда ты узнал? Они же обе были без сознания.
— Почувствовал. Качать человека, который не хочет жить, бесполезно.
Шок В токсикореанимации был кафельный пол, голые стены и шторки в цветочек.
— Когда новый директор делал свой первый обход, — Скобелев скривил губу, — он обратил внимание только на шторки. Мол, шторки не по уставу! Понимаешь? Простыней не хватает, судна дырявые, перчатки на семилетнего ребенка.
А он про шторки! Мы трупы вывозить не успеваем! — Скобелев, что такое Смерть? — Ты знаешь... — доктор обалдел от вопроса. Пауза. — Мне бабка рассказывала. У них в деревне одного мальчика не пустили купаться с друзьями на речку. Он пытался убежать, но его заперли в комнате.
На детишек в этот день обвалился берег. Все погибли. А запертый в комнате мальчик умер от инфаркта. Понимаешь? Он должен был быть с ними и должен был умереть.
По чистой случайности его с ними не было. Но он все равно умер.
Ладно. Пойдем покажу тебе Шок.
На каталках у стены лежало два трупа. Один полчаса назад был Машиной мамой. Ко второму была привязана красным карандашом написанная бирка: «неизвестный».
— Борь, а где Маша? — я заглянул в реанимационный зал: из пятнадцати пациентов восемь — девушки без сознания.
— У которой жених плакал...
Мы вошли. Скобелев склонился над румяной, словно только что с лыжной прогулки, девушкой. Я подумал, что желание жить — это румянец, но Скобелев объяснил, что оного газа всегда румянец.
— Смерть находится в человеке и — Вне!
Бритый был бандитом: привез в Склиф недостреленного в ночной разборке товарища. На пандусе, в просторной комнате, куда закатывают с улицы каталки с ранеными, Бритый увидел двух тихих молодых людей. Их звали Коля и Сережа. Они тоже были бандитами: охраняли недовзорванного братка.
— Оружие есть? — спросил Бритый.
— Здесь не стреляют, — ответил Коля.
— Почему? — удивился Бритый.
— По понятиям...
Последняя Колина реплика означала, что Склиф — это как бы священная земля, и люди, четверть часа назад убивавшие друг друга, мирно лежат здесь на соседних койках.
Доктор Скобелев прошел мимо, позвякивая флаконами раствора Дерроу и не обращая на бандитов никакого внимания. Пять-шесть «огнестрелов» за ночь в Склифе — норма.
Санитары ввезли каталку с раненым, которого охранял Бритый. Рваная артерия на бедре. Потеря крови. Дробленая кость.
— Кто сегодня дежурит? — Скобелев говорил шепотом.
Грузный бритый бандит, горестно вздыхая, слонялся по коридору. Сережа и Коля на пандусе сидели тихо и ни во что не вмешивались.
— Платов... — саркастически усмехнулась фельдшер Даша. — Ужинает, как всегда...
Не успел сытый и довольный доктор Платов войти в отделение, как у нового больного остановилось сердце. Кардиограф запищал, по монитору поползла ровная линия. Это была еще не Смерть. Это была остановка.
— Остановился! — закричала Даша.
— Реанимируем! — гаркнул Платов куда-то в небо.
Бритый вбежал в зал, хватаясь то ли за пистолет, то ли за мобильный телефон, то ли за сердце. Если бы Смерть была старухою с косой, Бритый, наверное, выстрелил бы в нее.
А так — что делать? Он видел только доктора, который выпучил глаза и заорал: — Вон! Пошел отсюда! Адреналин! Дефибриллятор! Бритый застыл где стоял. Даша ломала ампулы. Второй врач уже держал наготове железные утюги дефибриллятора. Койку развернули. Платов навалился обеими руками пациенту на грудь: — Адреналин, я сказал! Ребра хрустнули. Кажется, одно или два сломались. Мат и веселье. Восторг кавалерийской атаки. Конница-буденница.
— От винта! — ревел второй врач. — Заводись, гад! Металлические электроды взмывали в воздух, описывали дугу, все члены реанимационной бригады на мгновение отдергивали от койки руки и застывали в неестественных позах. Утюги опускались больному на грудь, тело подпрыгивало, выгибалось и плюхалось обратно на зеленые простыни.
— Ни хрена! Качаем! Качаем! — Платов почти что пел. — Вашу мать! Адреналин! И снова хрустели ребра.
— От винта! Тело подпрыгнуло еще раз. Дашу, не успевшую вовремя отдернуть руки, отбросило к противоположной стене: — Сволочи! — Ни хрена не заводится! — напряжение немножко спало, второй врач сказал: — Констатируем? В смысле констатируем Смерть.
— Ни черта не констатируем! — в глазу доктора Платова сверкнул бешеный огонек. — Качаем! На бритого бандита и доктора Скобелева никто не обращал внимания.
— Это, похоже, надолго... — сказал Скобелев, развернулся и, позвякивая флаконами с раствором Дерроу, пошел к себе в отделение.
Ему даже было немножко завидно, что вот у людей реанимация, а он не у дел. Скобелев обошел своих больных, потрепался с медсестрой Таней, снова пошел в Общагу. Там ничего не изменилось. Там качали. Бритый бандит, завороженный зрелищем, стоял, как статуя, в той же позе.
Несколько раз больной оживал, сердце заводилось, но потом останавливалось снова. Несколько раз доктор Платов готов был произнести фразу «все, отдуплился, констатируем », но всякий раз необъяснимое чувство на кончиках пальцев подсказывало доктору, что больной будет жить. Наконец сердце опять забилось. Платов отошел на шаг, как художник перед мольбертом, поглядел на больного и сказал: — Ну? Тебя убедили наши аргументы? С начала реанимации прошло около часа.
Сердце больше не останавливалось. Члены реанимационной бригады переглянулись.
— А чего это вы все босые? — сказал доктор.— Извините! — бритый бандит сконфузился, вышел на пандус и закурил.
- Чего им... денег дать? - спросил Бритый Колю.
Коля усмехнулся: — Доктору бутылку коньяку, сестрам килограмм конфет «Мишка косолапый». По понятиям...
— Дышит, сука... — доктор Платов поглядел на больного, потом перевел взгляд на подошедшего Скобелева и сказал: — Привет.
— Привет, — Скобелев протянул Платову флаконы. — Сменяй Дерроу на физраствор.
Каждый раз в конце суток Скобелев ходил по соседям и выменивал те лекарства, которых много, на те, которых недостает. Скобелев не знал, что физраствор понадобится Маше, но знал, что обязательно понадобится кому-нибудь.
Без сознания — Она выживет! — плакала в Отраве медсестра Таня. — Если мы не будем спать, она выживет.
Таня много раз видела умирающих и научилась уже относиться к Смерти спокойно.
Но вид рыдающего навзрыд верзилы, крик «позвоните, когда она умрет!» — все это вывело Таню из равновесия.
— Не вой! — другая медсестра, имени которой я не знаю, вышла в коридор покурить. — Не спать так не спать. Выживет так выживет.
Маша лежала без сознания. Пустые разговоры.
— Сегодня мне могут выдать много лекарств, а завтра вообще никаких...
Скобелев рассказывал. Мы стояли в коридоре. Справа от меня курила сестра милосердия.
— Или могут дать много физраствора и, например, мало глюкозы. Поэтому все делают запасы. Берешь лекарства, какие дают, запираешь в шкаф, а потом меняешься...
Мне показалось, что Маша слегка шевельнулась.
— Месяц назад у нас устроили обыск. По приказу заведующей пришли, перетряхнули все, забрали лекарства, перчатки, маски. Понимаешь?! Заведующая приказала копаться в моих личных вещах, а маски я вообще покупал на свои деньги.
Маша стиснула кулаки, пальцы ее побелели, потом разжались и замерли.
— Все почему-то убеждены, что в Склифе мы как сыр в масле катаемся.
Маша лежала совершенно неподвижно, угарный румянец медленно сходил с ее щек.
— А разве вы не приторговываете лекарствами? — спросил я.
— Приторговываем! Я лично приторговываю. Покупаю для своих больных лекарства, а потом продаю их с наценкой. Но это не те лекарства, которые должны выдаваться бесплатно.
— А разве вы не берете с больных взяток? — Я лично беру, но только если мне их предлагают. Мне говорят: «Сколько мы вам должны, доктор?» Я отвечаю: «На ваше усмотрение». Но я никогда не прошу с родственников денег за реанимацию вперед. За реанимацию нельзя просить денег, это...
— Святое? — Ну вроде того. Два раза при мне врачи говорили: «Платите столько-то, иначе мы не станем подключать вашего больного к аппарату».
— А ты что? — Один раз набил морду, другой раз сказал доктору, что он убийца. При родственниках. Начальство смотрит на это сквозь пальцы. Они не мешают персоналу воровать по мелочи, лишь бы им не мешали воровать по-крупному.
— Много наворовало начальство? — Можно только догадываться...
Маша лежала бледная и неподвижная.
Стрелочка, показывающая дыхание, остановилась, аппарат запищал и замигал отчаянно красной лампочкой. Медсестра Таня перебирала какие-то трубки.
— Вот, кстати, еще одна статья доходов.
Бандиты, которые проходят через отделение, потом становятся моими частными клиентами. Из запоев вывожу, с иглы снимаю.
— Подожди, Борь, подожди! Что с ней? — я кивнул на Машу.
— Да ничего. Система разъединилась.
— Она же не дышит.
Скобелев улыбнулся: — Просто трубочка выскочила. Не дергайся. Танька разберется.
— Маша! Машенька! — тихонько позвала медсестра. — Ты слышишь меня? Маша не слышала.
— По новому федеральному закону, — Скобелев завелся, — к отпуску врачей прибавляется лишняя неделя. Так наш директор сказал, что он этот закон на территорию Склифа не пустит. Он здесь как царь. И никто ничего: за малейшее неповиновение увольняют, потому что всегда можно набрать врачей из Подмосковья, где совсем работы нет.
— Маша! Машенька! Ты помнишь свое имя? Ты помнишь, что с тобой случилось? Маша открыла глаза, взгляд ее побежал по кругу, споткнулся обо что-то на потолке и спрятался за ресницами. Девушка попыталась сесть, потащила за собой зонд, капельницу, целый клубок шуршащих трубок...
— Что ты, что ты, глупенькая, лежи... — медсестра взяла Машу за плечи и тихонько положила обратно на подушку.
Скобелев рассказывал еще что-то... Не платят за работу с ядами и кровью... У медсестер не бывает нормальной беременности.
— Ну... — доктор искренне удивился. — Она же не умирает.
Отделение души от тела Я вышел на улицу. Маша пришла в себя, но Скобелев сказал, что это ничего не значит.
Через несколько часов может начаться отек легких. Медсестра Таня собиралась домой.
Светало. Вороны поднимались с голых тополей, кружились над кислородными цистернами. Галдели. Утро. Я курил и мерз. В руках у меня была огромная коробка использованных капельниц.
Коробку вручила мне подруга Настя. В курилке у нее сидели медсестры. Новая смена.
— Слыхали, как мы теперь будем получать зарплату? — Настя говорила громко, ей хотелось поразить меня абсурдностью происходящего, но я не поражался. — Нам сделают большие оклады, но будут вычитать из них стоимость лекарств.
— Как это? — удивлялись медсестры. — Чтобы нам выгоднее было не лечить больных совсем? — Ну! — Настя хохотала. — Самоокупаемость.
— Я не хочу больше слышать про деньги, — сказала красивая девушка, которую я видел впервые. — Разговоры в лакейской. Нельзя все время обсуждать, какой дурак директор.
— Что же вы не оторвете директору голову? — посоветовал я.
— Пришьют... — безнадежно вздохнула девушка.
— Ну, забастовки, демонстрации...
— Демонстрация была.
— Зачем же вы здесь работаете? — Меня муж кормит, но хочется, чтобы были свои деньги...
— Не врите.
— Ну, может быть, энтузиазм какой-то дурацкий. Склиф засасывает.
— Что засасывает? Реанимация? Восторг борьбы со Смертью? — Можно и так сказать.
— А что такое Смерть? — Ха-ха! Отделение души от тела.
— Вы видели? Как отделяется душа от тела? Улетает? — Нет. Душа разлетается в пыль. Это нельзя увидеть. Но можно почувствовать.
— Во! — Настя прервала нашу эзотерическую беседу. — Посмотри историю, болезни.
Главное — письмо.
Я взял пухлую папку «История номер... Иванов Иван Иванович, лет».
Дальше в истории шло описание интенсивной терапии. Искусственная вентиляция легких, промывание... Больной переведен в госпитальное отделение.
— Он что, выжил? — Выжил как миленький! — закивала Настя. — Умереть, на самом деле, не так-то просто.
— Зачем же вы его реанимировали? Он же просил...
В голове у меня была такая странная утренняя ясность. Я вышел на проспект Мира.
Автомобили ползли почти бесшумно. Мне было приятно и уже непривычно видеть, что вот, люди едут на машинах, завтракают в Макдональдсе. Я шел под вывеской Центра моды Славы Зайцева и формулировал про себя, что такое Смерть.
Смерть — это безличная сила, находящаяся вне человека. Когда человек теряет волю к жизни, Смерть просто забирает его. При этом от тела отделяется душа, разлетаясь в пыль.
Смерть нельзя увидеть, но можно почувствовать ее присутствие, прикасаясь к умирающему одновременно со Смертью. Смерть нельзя приблизить и нельзя ее избежать. Но, если действительно верить в реальность Смерти, можно отогнать ее при помощи физических манипуляций, химических препаратов, проклятий и крика. Чувство, которое испытывает человек, отгоняя Смерть, — это восторг, эйфория. Сравнить это чувство нельзя ни с чем и ничем нельзя заменить. Люди, однажды испытавшие эйфорию борьбы со Смертью, попадают в зависимость от этого чувства, стремятся испытать его снова и готовы пойти ради него на лишенство.
ВАЛЕРИЙ ПАНЮШКИН
Журнал «Столица», номер 07 за 1997 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 16
Номер Столицы: 1997-07
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?