•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Молчание Муму

Молчание МумуКаждый год в Москве-реке тонут десятки собак, но эта — особенная. За разрешение на публикацию рассказа о ней цензор Бекетов получил в 1854 году выговор, и правильно. Слишком велика народная боль, слишком чувствительна утрата.
Вполне вероятно, немой дворник, произнося нечленораздельно «му-му», имел в виду какое-то другое, более нежное собачье имя. Жучка? Белка или Стрелка? Но факт остается фактом: собаку прозвали Муму, или, как говорит ласковый наш народ, Мумуня.
На мемориальной доске дома 37 по Остоженке написано: «Здесь жил Тургенев». Но это лишь часть правды. Кроме самого Тургенева, в доме жили еще и некая гражданка Лутовинова В.П. (мать писателя и заказчица убийства национальной нашей собаки), немой дворник г-жи Лутовиновой Андрей (социально спровоцированный киллер) и собака Муму — жертва.
Мы сейчас пойдем по ее следу, проследим шаг за шагом последний скорбный Мумунин путь. Мы узнаем, где и при каких обстоятельствах погибла Муму. Мы поймем, почему памятник Муму поставить невозможно. Памятник ей — вся Москва.


Молчание МумуСерый дом 37 со стороны Остоженки представляется одноэтажным. Если же обойти дом кругом, этажей окажется два.
Низость прячущихся окошек. Комнатки для прислуги и приживалок, сыгравших в истории Муму роль самую неблаговидную. Эти люди подстрекали к убийству.
Сейчас в доме акционерное общество «Спортпром». Автомобили «Спортпрома» въезжают во двор там, где раньше были ворота. Отсюда лжесадовник Ерошка следил Особняк Тургеневых в Москве.
Отсюда начал свой скорбный путь Герасим за дворником Герасимом, когда тот вел собаку на заклание. Чтобы не отпустил, чего доброго, не отдал добрым людям, не шепнул в мохнатое ухо «беги!».
Здесь же, в воротах, покидая навсегда Москву, Герасим поднес лакею Степану «необыкновенного леща в становую жилу», то есть попросту надавал мерзавцу по шее.
За домом, во дворе — маленький бревенчатый флигелек. Тут, по всей видимости, и жили Герасим, Муму, а также мрачные сатрапы: кучер Потап, лекарь Харитон, дядя Хвост и бледный человек в желтом нанковом казакине, лжесадовник Ерошка. Сговаривались ли они о злодействе, пользуясь глухотою дворника? Или зло по русскому обычаю вышло само собой? О Русь, где же прошла по тебе Муму? Дай ответ. Не дает ответа. Значит, будем искать.
От пустыря к реке спускается 2-й Ушаковский (ныне Хилков) переулок. Двести метров вниз и тупик. Путь прегражден экспериментальным предприятием «Текстиль».
— Простите, — спрашиваю я вахтера, — не проходил ли здесь немой дворник с пятнистой черно-белой собакой испанской породы?
— Какой породы?
— Спаниель.
Муму была спаниелем.
— Нет, не проходил никто. За нами крытые теннисные корты. Пройти никуда нельзя.
Я немного блуждаю еще по каменным закоулкам экспериментального текстиля и выбираюсь наружу кафельным голубым тоннелем. Нет, не проходил здесь Герасим, не мог пройти. А где проходил? Может, потому приходится мне плутать, что описывал ведь Тургенев последний путь Муму по памяти, не дома у мамы и не в Москве даже, а в Петербурге, в полицейском участке, «на съезжей», где сидел месяц за неправильный некролог Гоголю. А после того в московский дом так ни разу и не возвращался.
Что ж, пойдем другим путем, будем разбираться детально. Герасим-то, он ведь сразу к реке не пошел. Не смог. Сначала повел пушистого своего питомца в трактир есть щи. Может быть, отстанут? Никаких следов трактира мне обнаружить не удалось, несколько кафе... гастроном... Но трактир был где-то напротив дома, Ерошка ведь следил из ворот. Следил, гад! До самой реки следил! Значит, здесь, здесь она, эта последняя дорога.
Сытая и довольная шла Муму — мимо Духовного управления буддистов в России (Остоженка, 49), затем по Турчанинову переулку, мимо Государственного центра российского фольклора и церкви старообрядческой остоженской общины. По правую лапу остался бассейн «Чайка», где топиться затруднительно, да и накладно. Герасим направлялся к Крымскому мосту, который тогда был тоже Крымским, но бродом. Отвязал лодку и поплыл. Сейчас у Крымского моста в сквере мальчишки и бабушки собирают отравленные городом шампиньоны, а тогда там были огороды.
«Хромой старичишка, — пишет Тургенев, — вышел из-за шалаша... и закричал на него. Но Герасим только закивал головой и так сильно принялся грести, хотя и против теченья реки, что в одно мгновенье умчался саженей на сто. Старик постоял, постоял, почесал себе спину сперва левой, потом правой рукой и вернулся, хромая, в шалаш».
А Герасим все плыл и плыл... Мимо Парка культуры имени Горького, мимо Генштаба, мимо Зеленого театра, мимо Нескучного сада, к железнодорожному мосту — туда, где кончался город. «Вот уже потянулись по берегам луга, огороды, поля, рощи, показались избы. Повеяло деревней». Деревня была там, где сейчас стадион. Осталось только название — Лужники.
Герасим «окутал веревкой взятые им кирпичи, приделал петлю, надел ее на шею Муму, поднял ее над рекой, в последний раз посмотрел на нее...».
Люди! Уважаемые москвичи и гости столицы на речном трамвайчике, о чем вы размышляете в тени железнодорожного моста? А вы, молодожены на смотровой площадке Воробьевых гор, куда вы вглядываетесь? Открывая специальное свадебное шампанское с маршем Мендельсона в пробке, думаете ли вы о том, как «доверчиво и без страха» смотрела Муму на Герасима «и слегка махала хвостиком». А потом... Знаете, что произошло, пока вы кричали «горько»? Герасим «отвернулся, зажмурился и разжал руки...».
И все. Тишина. Никто тут, на железнодорожном мосту, не разрывал одежд и не заламывал рук. Разве что однажды, когда американский шпион в фильме «ТАСС уполномочен заявить» подложил на этом мосту мемориальный контейнер в виде камня, а КГБ усмотрел в этом вредительство и вот тогда-то заломал шпиону руки и разорвал одежды. Один только раз. А больше нет, никто рук не заламывал.
Обратный путь Герасима от Хамовнического вала до Крымского брода представляется простым и прозаичным. Легкие весельные всплески, медленное течение... Неизвестно, что сказал старик в шалаше, получив назад украденную лодку, но уж не с тех ли пор всякие шлюпки, ялики и плоскодонки на Москве-реке запрещены? Не тогда ли жизнь покинула привычное русло?
К вечеру в сером доме хватились Герасима, а он шагал уже по Тульскому шоссе в направлении Чертанова. Он шел в родную деревню Сычево на границе Орловской и Московской губерний.
В Сычеве Герасим зажил бобылем, «совсем перестал водиться с женщинами и... ни одной собаки у себя не держал».
Только неправда все это. Поскольку на самом деле звали тургеневского дворника не Герасимом, а Андреем. И не уходил Андрей никуда и бобылем не жил. А утопив Муму, быстро простил свою барыню — за красные, кумачовые рубахи, которые, говорят, очень любил.
И до сих пор всякий имеющий уши слышат и спаниель, гуляя по Крымской набережной, незаметно для хозяина оборачивается и скорбно сплевывает через левое плечо — Бог его знает, чего ждать от этих людей...
ВЛАДИМИР ШУХМИН, АРХИВНЫЕ ФОТОМАТЕРИАЛЫ
Журнал «Столица», номер 0 за 1997 год
рейтинг: 
  • Нравится
  • 25
Номер Столицы: 1997-00
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?