•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Рублевка. Часть 3-я, нервно-патетическая

Рублевка. Часть 3-я, нервно-патетическаяЭто перед вами — последний, третий очерк из серии про Рублево-Успенское шоссе, главную элитную трассу нашей страны.
Тем, кто не следил за всей этой историей, напоминаем, что в двух предыдущих очерках речь шла о людях, которые охраняют правительственно-коммерческую трассу, и о местных гражданах, которые родились и выросли в довольно странном партийно-хозяйственном окружении. В следующем номере мы напечатаем на этом месте совершенно замечательный материал об Институте скорой помощи имени Склифосовского, в котором наши корреспонденты провели несколько недель Но это будет потом, а сейчас — Рублевка. Ожидалось, что в последней части будет рассказано о том, как устроена жизнь за тщательно охраняемыми заборами, на дачах высших государственных чиновников и самых состоятельных бизнесменов. И хорошо, что ожидалось. Потому что об этом заметка как раз и написана. Впрочем, хочется надеяться, что на самом деле не только об этом.
Суп вермишелевый с мясом Как не пыжился я и не оттягивал до последнего момента необходимость писать о том, как живет на Рублевке власть и самые состоятельные граждане Родины, сделать это, видимо, придется. Соотечественники не простят мне неряшливого отношения к их любопытству. Хотя, честно говоря, тупое перечисление количества чужих бильярдов, тумбочек, подстаканников и любовниц мне всегда казалось делом необычайно скучным.
Но в конце концов, пытаясь победить в себе эту природную тупость, я вдруг пришел к восхитительно оригинальному выводу, что, в сущности, все население Рублевки чем-то напоминает мне венец отечественного мироздания — пакет «Супа вермишелевого с мясом» производства завода «Колосс». То есть в совершенно концентрированном виде показывает, чего удалось добиться моей Родине к сегодняшнему дню.
Успокоившись, я вспомнил, как в первый раз столкнулся с образом жизни советской элиты. Было это, как ни странно, на служебной даче губернатора Хабаровского края, переоборудованной в связи с зарей демократии в совместное советско-японское гостиничное предприятие. Честно говоря, трехэтажный особняк, похожий на помесь госпиталя ветеранов КПСС с дворцом культуры, не сильно поразил мое дряблое воображение. Пианино на каждом этаже, наборный паркет, розовые стены, монументальные двуспальные кровати и забытые в спешке эвакуации обкомовские телефонные справочники были вполне земного происхождения. Но среди всей этой казенной роскоши существовало еще нечто, какая-то странная штуковина, которую нельзя было увидеть.
Это нечто странным образом присматривало за мной и моим дружком Ремизовым, с которым нас занесло на дачу силой служебного долга перед газетой «Известия». Несмотря на то что дача и ее охраняемая территория были совершенно безлюдными, как после нейтронного взрыва, нам все время казалось, что кто-то или что-то пристально смотрит за каждым нашим движением. И нечто проявило себя. Один только раз, когда мы, два разгильдяя, случайно оставили на столе в кухне бутылку местной водки «Аралиевая» нервно-паралитического действия и ушли купаться в протекавшую по соседству реку. Когда мы вернулись, рядом с бутылкой на тарелке с ободком лежали свежесорванные с грядки редиски, зеленый лук и пара помидоров.
Что это было? Я до сих пор в смятении. Мы не просили никаких редисок, не платили за них денег. Но они, черт побери, лежали на тарелке, еще не успев высохнуть от мытья под краном. Как ковался этот партийно-хозяйственный успех и чем его можно объяснить? Естественно, устройство совершенно непонятной мне жизни интересовало меня прежде всего, когда я наводил справки о Рублевке у людей, закрепившихся там еще при старом режиме. Фамилии я вам называть не стану, поскольку они не имеют к делу ни малейшего отношения.
Так вот. Рублевка стала абсолютно закрытой для простых смертных территорией приблизительно в начале 50-х годов, когда специальным постановлением Молотова там запретили давать землю случайным гражданам и признали близлежащую местность заповедной. Жить в этих советских краях могли только исторически местные граждане, специально завезенный обслуживающий персонал и руководители, достигшие достаточной служебной зрелости.
Практически все удобства вдоль Рублевки принадлежали управлению делами Совмина СССР. В одной только небольшой Жуковке у Совмина имелось около 150 дач. На период с мая по ноябрь в них заезжали министерские работники в ранге завотдела, замзавотдела, референта предсовмина, помощника министра и чуть более скромная сошка. Крупные люди — министры и замминистры — селились в соответствующих крупных зимних дачах с автономными котельными, которые обслуживали аккуратные истопники с окладом 160 рублей в месяц.


Рублевка. Часть 3-я, нервно-патетическаяЭто был совершенно обособленный и тщательно охраняемый мир. Вокруг каждого дачного городка вдоль заборов были расставлены пять-шесть постов из специально отобранных стрелков. Они не пропускали внутрь даже служебные машины ведомственных поселенцев. Черные «Волги» надлежало оставлять у КПП и дальше уже идти пешком к заслуженному подмосковному счастью.
Да. Ну и что это было за такое счастье? Как правило — половина неплохого дачного домика. Этой половины из нескольких комнат и веранды вполне хватало на целую семью.
Стоило это не больше 50 рублей в месяц, на которые полагались обстановка, телевизор, постельное белье, посуда, подстаканники в комоде, вилки и ложки. Плюс забота партии и правительства об организации здорового быта. Быт олицетворяли магазин и баня. Баня стоила три рубля. Магазин тоже недорого.
Магазин, понятно, был хорошим. В будни его посещали отдыхающие жены, но в воскресенье он закрывался, и тогда с черного хода пускали только наиболее важных мужей.
Там, в обстановке пленительного гастрономического интима, они покупали ананасы, бананы, помидоры размером с противотанковую гранату, сосиски толщиной в руку и влажное мясо осетровых рыб.
Я вот сейчас думаю: ну на какого черта им был нужен этот черный ход? Продуктов им и так хватало. Чиновник приличного совминовского ранга сдавал на работе раз в месяц 70 рублей, ему выписывали специальную бумажку, с ней он шел в легендарный распределитель на Грановского и набирал себе общественного питания аж на 210 рублей. То есть на сумму, в три раза большую заплаченной.
Они же все должны были скончаться от переедания. Но как-то выжили.
Почему? — спрашиваю я себя. И тут же отвечаю: потому что это была не просто еда.
Это было нечто, ради которого стоило жить.
Была маленькая мытая редиска, появление которой на тарелке означало, что ты чего-то на этом свете добился. Да, но за это нечто нужно было платить. Чем? Здоровьем? Вряд ли. Свежий рублево-успенский воздух и микояновские сосиски никому еще особо не вредили. Деньгами? Смешно. В тщательно огороженном от посторонних мире они никогда не имели решающего значения.
Так чем? Я ломал свою задумчивую голову до тех пор, пока не узнал, что, например, в совминовском дачном поселке Жуковка-2 не принято было держать кошек и собак.
— Оба-на! — сказал я гражданину, поделившемуся со мной этим сокровенным знанием. — А собаки-то с кошками причем? — Как причем? — искренне удивился он. — Могли же подумать, что ты слишком хорошо живешь. Собака есть, значит, мяса много остается.
— Ну и что? — смеялся я.
— А то, что за нескромность в быту можно было запросто лишиться должности.
Они боялись, вот в чем дело. За все свое благосостояние они платили страхом. Не Бог весть, какую умную мысль я вывел, но тем не менее. В элитной бане по три рубля не принято было петь песен и пить пиво. А принято было кушать чай и вести разговоры на общие темы, потому что близкая дружба и откровенность тоже были не в моде. Дружили и откровенничали в Жуковке только дети.
Вот есть хорошая история про дедушку, внучок которого гулял на Рублевке под окнами дедушкиного начальника и пел песню со словами «коммунисты-контрабандисты».
Мальчику ничего не сказали, а дедушку вызвали и сказали, что он вылетит из партии с таким свистом, что при переходе звукового барьера у родственников полопаются барабанные перепонки. Так этого поющего внука несколько недель не выпускали на улицу погулять.
Внуки у дедушек теперь подросли. Коммунистов они так и сделали контрабандистами, гулять разрешения не спрашивают, а практически все Рублево-Успенское шоссе с его бывшими партийно-хозяйственными заповедниками купили сами и продали за деньги желающим. Они теперь платят за церемонную трехрублевую баню две тысячи долларов и все выходные подряд щупают там девок. А потом катаются между вековых сосен на машинах, кричат и громко поют неприличные песни. Деньги, а не редиска стали их главной идеологией.- Что же нового и интересного принесли они в этот благословенный край на покрышках своих «мерседесов»? Нет в жизни счастья История лишения Рублевки коммунистической невинности — дело всего лишь последних пяти-шести лет. Поэтому сейчас еще возможно установить некоторые подробности этого демократического акта — слишком свежи и болезненны воспоминания старожилов.
Старожилы не припомнят точной даты, но говорят, что еще при Горбачеве в Жуковке впервые с незапамятных коммунистических времен группа сообразительных граждан под прикрытием советских властей попыталась отгородить кусок леса для строительства чего-то новенького. Реакция подозрительного и мнительного рублевского организма была невероятной. Одной прекрасной темной ночью забор распилили на части и порубали на куски неустановленные местные жители.
Горбачеву же на стол легло письмо, подписанное почему-то 150 школьниками, которые признавались в своей любви к русскому лесу и жаловались, что им мешают по нему бродить. Стройку отменили, но судьба подмосковных партийно-хозяйственных благ была уже решена.
Рассказывают, что первым сильным ударом в под дых монопольной государственной собственности стала продажа в конце 1992 года в Жуковке одной из дач Политбюро ЦК КПСС академику Юрию Осипову за 200 тысяч рублей. Буревестник обвальной приватизации имел на руках письмо с личной подписью президента Ельцина. Поговаривают, что президент России подписал эту бумагу потому, что хотел сделать академику приятное — он с ним жил в Свердловске в одном подъезде.
Человек-ветеран, который мне это все рассказывал, кажется, до сих пор задыхается от переизбытка эмоций.
— Десять комнат, зимний сад, сауна, бассейн, беседка... — при воспоминании о беседке у моего собеседника даже закатываются глаза. — За двести тысяч рублей! За двести тысяч, понимаешь? По балансовой стоимости! Какая, ...дь, балансовая стоимость? Там пианино «Беккер»! У него балансовая стоимостьто пятьсот рублей всего была. Вазы саксонского фарфора! По три рубля ваза. Какая, ...дь, у них могла быть стоимость, когда их из Германии по репатриации привезли? Ну да, лишившись пианино, по балансу не плачут. С момента, когда у советской партийно-хозяйственной вазы саксонского фарфора появилась хоть какая-то цена, рублевское достояние начало стремительно дорожать.
Сегодня членом Политбюро с пианино и беседкой может стать всякий желающий. Цена вопроса в самом тяжелом случае (берег Москвы-реки в районе Барвихи и Жуковки) — 20 тысяч долларов за сотку земли. Покупай и обставляйся вазами.
Правда, говорят, что даже с деньгами пробиться в режимный рублево-успенский мир до сих пор не так просто. Нужно, объяснили мне, знать несколько основополагающих фамилий типа Лужков (мэр Москвы), Гладышев (глава администрации Одинцовского района), Синдревич (его заместитель, ведающий землеотводом) и еще несколько фамилий, которые лучше не знать совсем или, по крайней мере, не произносить вслух, поскольку могут убить. Но мне почему-то это обстоятельство все равно не кажется проблемой, поскольку, если у человека есть лишние полмиллиона долларов, он, скорее всего, уже выучил несколько полезных фамилий. Так что демократия на Рублево-Успенском направлении у нас в стране победила полностью и окончательно.
Что принесла она сюда, кроме итальянского кирпича, металлочерепицы, стеклопакета и евровагонки? Что изменила? Стало ли меньше страха? Один мой знакомый газетный магнат, как раз проживающий на Рублевке, рассказывал мне, как провел ночь накануне объявления результатов недавнего голосования за кандидатуру президента нашей многострадальной страны. Родина тогда мучалась опасениями, не победят ли коммунисты.
Так в одиннадцать часов вечера магнат выглянул в окно, поскольку обстановка в его дачном поселке ему вдруг показалась непривычно странной. Результаты выглядывания поразили его в самое сердце: в соседских домах не было ни одного огонька! Поселок был пуст.
К сильной политической мнительности местного населения можно, кроме того, прибавить еще несколько любопытных деталей. Самое модное рублевское начинание последних месяцев — асфальтобоязнь.
Главные разговоры сейчас там о том, что Лужков решил расширить узкое режимное шоссе, для чего закатать под асфальт пригородную железную дорогу, идущую вдоль Рублевки. Машины, которые пойдут совсем рядом с дорогостоящими особняками, пугают рублевских граждан.
Боятся также, что скоро в самой элитной зоне Подмосковья совсем не станет леса.
Кто-то огородил в Жуковке колючей проволокой 80 гектаров русских берез и сосен, а у поворота на бывшую дачу монгольского вождя Юмжайгина Цеденбала некая дама по фамилии Лебедева отхватила себе шесть гектаров леса ценой 15 тысяч долларов за сотку и пускает его под нож, то есть под топор.
Но самое главное: к обычным сплетням и зависти, которыми всегда грешат смертные, прибавился настоящий страх за свою жизнь. Он начал гнать с Рублевки людей.
Один из моих собеседников, человек пожилой во всех отношениях, уже продал свою дачу недалеко от Жуковки и вовсе съехал из этих мест.
— Страшно, — объяснял он мне причины своего отчаянного поступка. — Никакого порядка. Захожу я как-то тут недавно на дачу Цеденбала, а там мужик прямо на лестнице любит какую-то бабу. Я им сделал замечание, а они обещали меня убить. Ну разве так можно? Кругом одни бандиты.
Так что, как лично я наблюдаю с высоты своего низкого журналистского полета, нет в жизни счастья. Ни при коммунистах, ни при деньгах. Но что-то святое в ней все-таки да есть? Может быть, хотя бы Бог? Я даже специально проверял. Выяснилось: есть.
Блудные дети Храм Знамения Пресвятой Богородицы в селе Знаменское на Рублево-Успенском шоссе вполне можно и даже нужно считать показательным символом новой русской веры. В дни праздничных богослужений к воротам храма вплотную, тесно друг к дружке набиваются черные «джипы» и «мерседесы» с синими мигалками на крышах. Охрана и водители с многозначительной мрачностью курят в кожаных салонах за затемненными стеклами.
А хозяева машин с женами и детьми вместе с простыми прихожанами заходят в храм.
Там они троекратно целуются со своими знакомыми, истово крестятся и отстаивают службу. Вместе с классическими церковными старушками они встают на колени и бьют поклоны в пол, когда этого требует от верующих ритуал. Когда же они встают, полы плащей у некоторых разлетаются в стороны, и тогда под ними можно увидеть стволы, заткнутые за пояс или лежащие в кобуре.
Это именно их храм и их вера. Новые люди Рублевки практически заново построили его на свои деньги. Они пожертвовали их на стоящие у входа в храм офисные цветочные вазы из белой пластмассы, на чугунные кованые ворота стоимостью 10 тысяч долларов, на семь колоколов, на которых отлиты их имена, на евроремонт в доме 30-летнего батюшки, отца Ильи, который живет при церкви с женой Надеждой и пятью своими детьми.
Советская власть никогда так не жаловала Господа, поскольку он был ей без надобности. Храм в Знаменском построили в 1769 году, а в 1938 году сюда пришли комиссары.
Прямо возле церкви они расстреляли настоятеля, 68-летнего старца Василия, и с тех пор храм перестал действовать. За следующие полвека он превратился в нечто среднее между складом и уличным туалетом. Пять лет назад по распоряжению епархии на эти обломки старой веры был прислан 24-летний священник Илья Дорогойченко.
Духовные ценности молодого да раннего отца Ильи мало кого поразили в Знаменском приходе, состоящем в основном из правительственной прислуги. Поэтому он начал восстанавливать церковь сам вместе с супругой. Копал траншеи для системы отопления, носил доски, клал кирпичи.
— Я просто верил, что должны найтись настоящие души, которые потянутся к вере, — объяснял мне батюшка свой трудовой энтузиазм пятилетней давности.
И души нашлись. Из Межпромбанка, из местных властей, среди живущих по соседству бизнесменов. Множество было историй, но лично мне искренне понравилась одна, с бизнесменом Владимиром Васькиным.
Бизнесмен Владимир Васькин приехал как-то в церковь венчаться с женой. Церкви тогда еще толком-то и не было. В полу была вырыта яма, а рядом с ней лежал ковер. Жена бизнесмена Васькина сказала, что ей хочется, чтобы было красиво. И бизнесмен Васькин сделал красиво. Он купил роз на десять тысяч рублей. Поскольку десять тысяч рублей в то время были совершенно сумасшедшими деньгами, розами удалось покрыть весь пол, и это было так красиво, что отец Илья вспоминает то самое венчание до сих пор.
Но когда увядшие розы убрали, остался бизнесмен Васькин. Он приходил и приходит сюда каждое воскресенье. На свои деньги он сделал для церкви колокола. И теперь его имя отлито в звонком металле, разносящем звуки христианской веры по Рублево-Успенскому шоссе. В эти колокола сначала звонила жена священника Надежда, до замужества игравшая на ударной установке в вокально-инструментальном ансамбле.
Теперь у храма есть свой звонарь, свои певчие, почти закончен иконостас, на стенах масляной краской сделаны росписи, появился забор, похожий на ограду особняка.
— Понимаете, я не очень люблю, когда этих людей называют новыми русскими, — говорил мне отец Илья, когда я, выполняя тягостный долг любопытного журналиста, расспрашивал его о пожертвованиях. — Это неправильный термин. Среди них есть просто замечательные люди, а есть совершенно пустые и равнодушные. Но неправильно было бы думать, что они приходят сюда, чтобы дать денег, отмолить этим свои грехи и уйти. Нет.
В том-то все и дело, что нет. Они хотят быть с Богом постоянно.
Ну вот почему? Почему, скажите мне? Я всю голову себе сломал, размышляя над этим капризом современности. Классический набор аргументов объясняет набожность современников, победивших коммунизм, чем угодно: модой, необходимостью отмыть руки от крови убиенных младенцев, мнительностью, инфантилизмом. Да чем угодно. Но это все не то. Должно быть что-то еще. Нечто, ради чего моя Родина, построившая себе особняков размером с обком партии, вымывшаяся в джакузи и научившаяся водить «мерседес», идет в храм искать спасения у Бога. Ради чего она туда идет? Чего она боится? Если вы думаете, что я прямо сейчас и отвечу на эти скромные вопросы мироздания, то глубоко заблуждаетесь. Когда бы я знал ответы, то не писал бы всех этих заметок в журнал «Столица», а давно бы застрелился от тяжести познаний и бессмысленности дальнейшего проживания среди людей. А я хочу еще немного побыть среди смертных. Я хочу стоять среди них и слушать. И я, кстати, стоял и слушал. Да, я стоял в храме Знамения Пресвятой Богородицы в селе Знаменское и слушал, что говорил своей рублево-успенской пастве отец Илья.
Он рассказывал притчу о блудном сыне, который, ослушавшись родителя, покинул родной дом ради поисков счастья в новой жизни. И отец предупреждал его, что не будет ему этого счастья, ибо слаб человек и неопытен. Ибо прежде поисков счастья нужно познать себя и понять, что счастье в тебе самом, а не в неизвестности.
Но ослушался сын отца и ушел, отчего испытал многие страдания и унижения. А испытав их, раскаялся и вернулся в отчий дом. И был прощен он и обрел счастье. Так и нам, заблудшим детям своего времени, надо вернуться к отцу нашему Господу, возлюбить его — и да будем мы прощены и счастливы.
Я слушал все это, и в голову мне лезли сплошные крамольные мысли. Почему-то вспомнил идиотскую телевизионную социальную рекламу «Позвоните родителям», потом еще подумал, принято ли сейчас в храме выключать сотовый телефон, вспомнил зачем-то машины с мигалками у ворот и прикинул, что на таких совсем даже не стыдно возвращаться в родительский дом. Как-то мне поначалу казалось, что история с ободранным и униженным скитальцем не совсем подходит к современности.
Потом, уже потом, я вдруг подумал: а что, собственно, он вернулся-то? Чего его так испугало в окружающей действительности? Свобода, граждане. Боюсь, что свобода. Вот уж штука, доложу я вам, пострашнее пистолета. Ибо слаб человек, как было сказано.
Вне зависимости от того, где он проживает — в Бибирево или на Рублево-Успенском шоссе под охраной специально обученных людей.
Вот в чем вся штука-то.
Хотя, вполне возможно, я и не прав. Я, кстати, не претендую. В любом случае: да здравствует моя Родина, Российская Федерация, самая свободная страна в мире. Ура!
СЕРГЕЙ МОСТОВЩИКОВ
фото СЕРГЕЯ ПОДЛЕСНОВА
Журнал «Столица», номер 06 за 1997 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 5
Номер Столицы: 1997-06
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?