•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Красиво умереть не запретишь

Есть в письменной журналистике такой забавный прием. Правда, им пользуются редко, но когда пользуются, временами получаются весьма любопытные штуки. Это когда ты человеку суешь под нос диктофон, он забывается, говорит, как может, а ты потом тупо расшифровываешь пленку и весь текст, без обработки, сразу на бумагу. Выходит даже не интервью, а такой поток сознания, который иногда бывает очень к месту. У нас этим приемом в совершенстве владеет Катя Метелица. В журналах она раньше никогда не работала, а сотрудничала с разными радиостанциями, причем когда-то вражескими (Международным французским радио, Би-Би-Си и, наконец, «Свободой»). С тех пор у нее и сохранилась жуткая привычка тыкать живому человеку микрофон под нос. С этим микрофоном она и пошла к Валентину Гнеушеву, главному режиссеру Московского цирка на Цветном бульваре. Гнеушев — личность в Москве известная. Известен, кстати, не только своими цирковыми постановками, но и тем, что везде ходит с громадной сигарой во рту, носит костюмы невероятных цветов радуги. Также знаменит падением с шестого этажа, после которого остался в живых. Метелица как раз и пошла разговаривать с Гнеушевым о смерти. Любопытная тема, ничего не скажешь.
— Встречаемся завтра или никогда, — сказал мне Гнеушев. — Завтра приходите, с вашим микрофоном. В восемь утра. Во время репетиции.
Хорошее время восемь утра. Проснуться невозможно, но можно ведь и не ложиться. Репетиции у Гнеушева начинаются в семь.


— Провокативное время, — объяснил новый главный режиссер, закуривая сигару толщиной в руку. — Приходит тот, кто действительно хочет прийти. Хорошие у тебя ботинки, сама шила? — Сама. У вас тоже хорошие, — киваю на его лакированные туфли, — тоже сами? Задумался. Расхохотался.
— Ладно, давай микрофон. И вы (каким-то своим помощникам), вы тоже подходите к нам, поржем. Отчего такая тема — ты не выспалась, да? Она не выспалась. Катя вот, журналистка из «Столицы». Хорошо. Про смерть.
Мне кажется, ничего нет прекрасней смерти.
Я это говорю не как большой любитель поэзии серебряного века и не как человек, обожающий мистику, нет. Просто я убежден, что смерть определяет ценность человека. Когда человек умирает, приходят именно те люди, которые хотят увидеть его мертвого. Или те люди, которые его действительно любили. Смерть — это как бы резюме личности. Это черта. Смерть — это автограф. (Я чувствую, Гнеушев радуется тому, что нашел верное слово. Повторяет его, с чувством, теперь по-французски.) Ваш signature — это смерть.
Да. И я присутствовал на похоронах. И был опечален уходом из жизни многих людей. И вот недавно умер очень значительный человек, и я сказал присутствующим: как хорошо, что мы собрались, все вот такие люди, по поводу такого человека. Значит, мы уважаем этого человека. Вот такого рода резюме.
И другой человек, который очень сильно меня обидел, я ему сказал: я тебя умоляю, я не хочу больше с тобой общаться, единственная просьба — только не приходи ко мне на похороны! Тоже такое определение.
Я помню французскую замечательную песню (не соврать бы — кажется, Жильбера Веко) о Черном Пьеро.
Черный Пьеро, он убийца был. (Говорит речитативом.) Я убиваю людей только за очень большие деньги. Вы мне должны заплатить деньги, и я вас убью, очень красиво, вы будете очень красиво лежать в гробу. Я красиво оформлю ваш катафалк, будут самые красивые, самые изящные цветы, будут самые красивые лошади, самые красивые извозчики, будут самые очаровательные плакальщицы.
(Воодушевляясь.) Они будут плакать искренне — я специально ищу таких, которые это умеют. Вы не услышите фальшивых речей на своих похоронах. Вы не услышите ничего гадкого, гнусного. Вы будете похоронены в изяществе и красоте.
Вот такая песня. Как бы. В стиле французского шансона. Оксана! Оксана! Ты очень крутой угол взяла! Это большой риск. Меньше угол бери: как бы бреющий полет, поняла? (Это он уже говорит одной из акробаток.) Да, или еще такой Брассанс, у него такая есть песня замечательная.
Деревенские мальчики... Нет, деревенские ребята! Деревенские ребята ждут, когда умрут их родители, чтобы взять денежки и быстрее уехать в город. И там ухаживать за девушками городскими, которые напомаженные и вечно молодые и красивые, как цветы на могилах их родителей.
То есть протезирование этих цветов.
Я над своей мамой пошутил. Я приехал к ней в провинцию домой, я увидел: у нее стоят искусственные цветы. Я сказал: Господи, какое несчастье у нас в доме. Что это такое? Она говорит: ну вот раньше ты приносил цветы. Я действительно всегда покупал цветы, мама очень любила, и я люблю! люблю! люблю!.. А я говорю: так давай, может, в моей комнате положим такой манекен, вроде как я тоже лежу и вроде как все в порядке. Она рассмеялась, и с тех пор у нее никогда больше не было искусственных цветов. Она их выкинула.
Такая шутка. В каждой шутке есть доля шутки.
Нет, вы посмотрите на этих артистов, приходят на репетиции, одеты хуже сантехников. О, привет. Подходи, поржем. Катя вот, журналистка из «Столицы». Про смерть беседуем.
Такой замечательный философ Анри Бергсон, у него есть работа «О времени и о пространстве», о восприятии себя во времени и в пространстве. К чему это я? А, да. Я о себе могу сказать: я эгоист, артист. Всем нам свойственно это: все о себе да о себе, о Себе Прекрасном. Я каждое утро, когда бреюсь, а бреюсь я почти каждое утро, потому что я работаю с людьми, я должен быть чист, чист, чист хотя бы внешне... (Он поворачивается ко мне щекой, действительно очень чисто выбритой, и, кажется, ожидает, что я его если не поцелую, то хоть поглажу, и стоило бы погладить, но я зачем-то сдерживаю жест.) Вот я бреюсь и думаю: только бы не сегодня, только бы не сегодня. Не остановилось бы сознание — сознание пространства и развития. Мне это очень как бы страшно.
Честно говоря, умирал один раз я. Поругался со своей труппой, где я работал, — был такой Театр пластической драмы Гедрюса Мацкявичюса. Поругался — и выбросился в окошко с шестого этажа. Когда я летел (так смешно, кстати говоря), когда я летел, значит, я подумал, что надо как-то выкручиваться, потому что я что-то глупость сделал! Ну я сделал два с половиной сальто-мортале, вот, и приземлился. Там была такая корка снега, сантиметров пятьдесят снега — и корка на нем. Семнадцатое марта. Наверное, у меня в марте цикличность такая. В марте чувствую себя как-то не так... Вова, хорошо, только правое плечо ниже. (Это канатоходцу, балансирующему на проволоке.) Я спрашиваю: — На какой высоте это будет на представлении? — Метра три. Это будет стра-ашно! Так вот, значит, выпрыгнул я с шестого этажа. Летел, летел... Потом, когда я уже лел-сал на снегу, ко мне прибежали друзья. У нас был такой банкет по поводу премьеры спектакля, в квартире у друга одного собрались... А потом я очнулся в реанимации. Где нахожусь, спросонья не понял. Оторвал от себя катетеры, капельницы эти. Завернулся в простыню и пошел в туалет. А почему это, думаю, тапочек нет? Ну, я часто очень л<;ил в гостиницах, потому что гастролировали много. И не удивился, и не понял, где я.
Стоит в коридоре нянечка, убирается женщина. Старая больница, Боткинская. А я в простыню завернутый. Она: «Это же реанимация, что вы здесь ходите!» А я: «Что вы кричите, лучше бы тапочки дали!» Она: «Вы из какой палаты?» — «Из первой!» (Я на номер-то посмотрел.) Она — раз! И упала возле ведра. Тоже смешно.
А потом двигаться не мог. У меня был компрессионный перелом позвоночника. В агонии, типа, встал и пошел. Но когда я уже не мог двигаться, передо мной открылись глаза медсестры. Господи, какие красивые глаза! Думаю, выздоровлю, нужно обязательно будет как бы с ней... поговорить. Потом, когда выздоравливал уже, пришла, вижу: какая она ужасная! Просто, видимо, состояние ухода из жизни — в какой-то момент был же все-таки уход у меня — он дает момент другой оценки жизни. Не как в повседневности. По-другому ценим и глаза, и руки, и ноги, и ногти, и волосы. И ноздри, и уши.
Что мы все о смерти да о смерти. Это все ты, ты принесла нам эту тему! У меня замечательный есть друг, директор цирка «Архаос», такой панк-рок-цирк во Франции... Так вот, Пьеро Бидон, он говорит: зачем люди приходят в цирк? Они приходят в цирк, когда эта, говорит, л<;енщина, которая на трапеции летает, чтобы увидеть, когда она, наконец, упадет. Так и сказал.
Ха-ха! Но я так не считаю.
Ладно, хватит о смерти. Давай лучше о сексе. У меня есть давно уже такой критерий творчества: если после спектакля три девушки не пришли к тебе за кулисы, значит, роль нужно в корне пересматривать. И опять-таки какие девушки: если лахушки — вот он, значит, твой уровень. Если стильные девушки — другое дело! Ладно, в следующий раз.
Записала КАТЯ МЕТЕЛИЦА
Журнал «Столица», номер 06 за 1997 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 0
Номер Столицы: 1997-06
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?