•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Фальшак

Милые рассказы про то, что вся контрабанда делается в Одессе на Малой Арнаутской, отошли в область литературных преданий. Специалисты по изготовлению импортных средств для окраски волос «Титаник» давно переехали, легализовались и наладили выпуск шведской водки из тульского спирта, итальянской кожи из турецкой и костюмов от Версаче подмосковной мануфактуры. Эти скромные забавы тешат соотечественников и позволяют им экономить зарплату. ОднаКО в России есть люди, добившиеся в деле фальсификации успехов мирового класса. Их не могут поймать за руку не то что посетители оптового рынка в Лужниках, но лучшие эксперты планеты. Речь идет о русских мастерах, поставляющих на мировой антикварный рынок фальшак — поддельные иконы, живопись и графику. О них ходит множество разговоров, их временами осуждают в прессе, временами оправдывают. Корреспондент же «Столицы» Олег Алямов просто пожил несколько дней в квартире у одного из лучших отечественных изготовителей подделок. Человек Алямову многое рассказал. Разумеется, анонимно. Но суть рассказанного от этого совсем не меняется. Можете нам поверить.
Максима (назовем его так) я знаю не первый год. Он тонок, умен, даже аристократичен. Москвич, происходит из хорошей столичной фамилии, образование получил в ленинградской Академии художеств. СанктПетербург, с точки зрения его нынешней специальности, нынче более хлебен, и потому уже почти два года он живет в этом насильственно образованном городе с сырым климатом и с водой в кранах, как из заброшенного аквариума.
Полезная площадь временного Максимова жилища состоит из двух комнат, узких и длинных, как футляры для флейт.
Та, в которой я квартировал несколько дней, была как бы гостевой. Лаконичностью меблировки этот пенал напоминал штрафной изолятор. Другая комната служит Максу одновременно мастерской, гостиной и спальней. Окна жилища выходят в угрюмый двор, превосходящий акустическими свойствами Мариинский театр и похожий на печь. Если вам случалось видеть полотно Ван Гога «Прогулка заключенных», считайте, что вы знакомы с видом из Максимовых окон.
Прокрадываясь по утрам к Максиму за чайником, я интересовался не столько очертаниями еще одной фигуры под его одеялом, сколько иконой, еще вчера вечером имевшей такой вид, будто на ней много лет подряд резали лук. Я замирал над ней, пытаясь найти хоть какие-то следы реставрации и понять, каким именно образом за ночь Максиму удалось спасти эту вещь. К вечеру икона исчезала, как и особа из-под одеяла, но кто-то приносил другую, еще более безнадежную, как мне казалось.
Вот сидим мы, бывало, ввечеру, неспешно разговариваем под недурное французское сухонькое про московские обстоятельства, общих знакомых, про девушек, про цены на местные галлюциногенные грибки и в конце концов плавно выруливаем на искусство вообще и на иконы в частности.
— Максим, ну, я понимаю, можно грунт заново положить...
— Левкас.


— Хорошо, левкас заново положить. Но как ты догадываешься, что на этом месте было изображено? Сколько фигур, какие они? — Сюжет-то канонический, и колера все известны. За полгода любого можно научить разбираться. Да брось ты. Все это пустяки. И платят за эту работу копейки.
— И куда они потом идут? Иконы, я имею в виду.
— По большей части за границу. Я тут как-то вечером валяюсь, смотрю криминальную хронику по телевизору. Рассказывают, что на выборгской таможне задержали микроавтобус и под полом у него нашли сорок досок.
— Каких досок? — Ну, икон. Смотрю: почти все — моя работа. Забавно. Да это ладно, я сейчас тебе кое-что поинтересней покажу.
Макс подходит к трюмо и вынимает из-за него небольшой подрамник. Поворачивает ко мне холстом.
— Это кто? — спрашивает.
Чтобы понять, кто это, не надо пять лет портить желудок в Академии художеств пирожками на машинном масле.
— Кустодиев, — говорю, — только какой-то недописанный.
— Правильно, недописанный. Только это не Кустодиев, старичок, это я.
— Понимаю, но ты же все равно с Кустодиева это копируешь? — Нет, Борис Михайлович никогда такого не писал.
— Погоди. Ты что, пишешь картину, которой никогда не было?
— А какой смысл копировать, если про его холсты все известно, у каждого есть история создания, и где они находятся, все знают? На первой же экспертизе вскроется, что это фуфло.
— А это что, не вскроется? Есть же всякие методы определения возраста картины, просвечивания какие-то.
— Старичок, возраст качественного фальшака определить невозможно. Невоз-мож-но. Все технологии старения давно известны и доведены до совершенства. Видел, на старых картинах крокелюры образуются, паутина такая из трещинок? — Конечно.
— Так не то что характер крокелюр подделывают и пыль в них набивают нужного времени. Даже возраст красочного слоя — и тот не фокус.
— Тогда извини за дурацкий вопрос. А как это делается? — Раньше — в печах при низкой температуре, теперь лампы специальные применяются. Некоторые пользуются ультрафиолетом, но это опасно. Под ним определенные цвета выгорают. По этой неравномерности выцветания красок фуфло очень нетрудно обнаружить.
— Значит, по возрасту фальшивку определить невозможно? — Абсолютно. Целые школы существуют для этого. С тех пор как живопись стала предметом вложения денег, возник рынок подделок. Это серьезный бизнес, огромные деньги. Тут за ошибки убивают.
— Как же тогда обнаруживают подделку? — Только по качеству живописи. Это самое трудное. Я вот получаю заказ, начинаю ходить по музеям. Изучаю технику, цветовую гамму, характерные особенности сюжетов. Делаю несколько копий. Потом в антикварном магазине покупаю какую-нибудь беспонтовую картину того же периода подходящего формата. Счищаю красочный слой до грунта, подготавливаю заново холст. А так как отчистить грунт идеально невозможно, сюжет надо продумывать, учитывая характер пятен на грунте. А состарить картину — дело техники. Я не говорю, что это элементарно, в этом деле есть разные нюансы. Процесс все равно творческий, кропотливый и многоэтапный.
К каждой картине нужен индивидуальный подход, необходимо учесть массу факторов. Но состарить картину все же проще, чем написать ее.
— Но состав-то красок с начала века наверняка изменился. Спектральный анализ все и покажет.
— Ни фига он, Олег, не покажет. Я же когда краску снимаю, я ее не выбрасываю. Вон у меня баночки стоят, как в аптеке, с бирочками. Перетер в ступке, замешал и опять на холст. Некоторые краски я составляю заново по старым технологиям. Те, которые на природных пигментах.
— Если так, половина мировой живописи должна быть поддельной.
— Милый мой! Да так оно и есть. Даже на Сотбисе треть всех картин — подделки, я тебя уверяю. А уж там эксперты — круче не бывает. Все равно ничего поделать не могут.
Сообщая такие ошеломляющие для меня вещи, Макс твердой рукой живописца наливает в стаканы вино.
— Очень удобно подделывать Айвазовского: плодовит был сильно, — продолжает Макс. — Его однажды пригласили в Америку с выставкой, он приехал, а устроители его спрашивают: «А где ваш контейнер с работами?» Он говорит: «Нету никакого контейнера». Американцы обалдели, а Иван Константинович их успокаивает: «Так до выставки еще дней двадцать. Я все успею ». И натурально, сделал хорошую персональную выставку.
Лохам такая живопись всегда нравится. Сейчас он в Турции большим спросом пользуется. На Петрова-Водкина цены выросли. Значит, жди пополнения творческого наследия мастера.
— А сколько получает художник за подделку? — Обычно не больше штуки. От пятисот до штуки.
— Почему так мало? — Во-первых, очень длинная цепочка, и каждый в ней получает свою долю. Во-вторых, работа для профессионала не такая уж сложная. К тому же, русские художники в мире ценятся не очень высоко, кроме Кандинского и раннего Шагала. Но они и не считаются русскими живописцами. А больших мастеров подделывать невыгодно: возни много, а риска еще больше. Деньги должны зарабатываться быстро.
— И что, готовую картину относят в антикварный магазин? — По-разному. Есть разные схемы. Можно для начала пристроить ее в коллекцию какого-нибудь банка, если там есть свой человек, а оттуда уже в галерею. Когда на ценнике написано: «Из коллекции банка такого-то», это на лохов действует лучше, чем акт экспертизы.
Или по-другому. Клиенту говорят: «Есть одна интеллигентная бабушка, родственница Якунчиковых, она продает кое-какую графику из фамильной коллекции в хорошие руки». Приводят его к старушке. Обстановка располагает: мебелишка прежнего времени, на стенах картинки в старых рамах — офорты, акварельки. Сама хозяйка аккуратная, еще крепкая, с осанкой — порода видна. Лох щеки раздувает, коллекционера из себя корчит. Так, так, а это, интересуется, что, масло? Это, отвечают ему провожатые, Коровин, но она его не продает ни в какую. У клиента, конечно, просыпается коллекционерский азарт. А мне, говорит, как раз живопись интересней, пусть продаст Коровина. Нет, что вы, отвечают ему шепотом, она даже разговаривать не станет, это ей от мамы осталось, хотя, конечно, попробуем, вы ей, кажется, понравились. Старушка, конечно, ни в какую, но через неделю-две соглашается. Клиент раскошеливается по полной программе, бабушка, роняя мутную слезу, расстается с семейной реликвией, и все очень довольны друг другом. Только этот Коровин был написан неделю назад. Примерно такая постановка.
— Но ты сам говоришь, что больших мастеров подделывать невыгодно. Значит, их покупать безопасней? — Нет. Я же говорю про себя и про конкретные условия нашего рынка. А есть мастера такие лютые! В начале века в Нидерландах жил один художник, Хеном ван Меегереном звали, вот это был король фалыиака.
Он сделал порядка 30 полотен, причем таких мастеров, как Вермеер, Франц Хале, Питер Хох. Первая же его работа была признана лучшим полотном Вермеера. Это в Голландии, прикинь, где Вермеер считается национальным достоянием и про него известно все. Меегерен попал во все учебники по реставрации.
— А у нас есть мастера такого уровня? — Думаю, да. Только как узнать про них? Они же мемуаров про свой творческий путь не пишут.
— Сам-то ты как к этому ремеслу пришел? — Я занимался реставрацией в свое время. Это не совсем то же самое, но области близкие. Только деньги несравнимые.
Представляешь себе, сколько может заплатить государственный музей за реставрацию иконы, пусть она даже XV века? Не зажируешь особенно. Как-то подвернулся мне один неприятный дядя и предложил сделать одного художника. Не Бог весть какого, но все-таки. Я было закочевряжился поначалу: да как вы мне смеете предлагать такие вещи, тыры-пыры! А как только он мне гонорар объявил, тут я и призадумался. А через пару дней согласился. А куда деться? Свое я тоже пишу, но, прости, старичок, за слабость, не хочу помереть, как Модильяни, в благородной нищете. Кушать люблю вкусно, девушек вином угостить люблю. И не надо мне глаза колоть.
— И многие этим промышляют? — Будь здоров! И основной поток подделок сейчас идет в Москву именно из Питера.
— С чем это связано? — В Москве больше денег, а здесь дешевая и квалифицированная рабочая сила.
— А ты что-нибудь знаешь про судьбу своих работ? — Очень редко. Ко мне приходит дилер, дает заказ, я его выполняю. Когда картина готова, он ее забирает, расплачивается — и привет. До следующего раза. Бывает, я получаю заказы под конкретных клиентов. И я знаю нескольких людей, очень известных, у которых в коллекции есть мои работы. Это приятно. Они их гостям показывают, хвастают: вот, мол, только вчера купил, очень редкая вещь, конец прошлого века. А те языками цокают. Приятно.
— Да ты коварный! А совесть тебя не мучит? Впарил человеку фуфло, как ты говоришь, и доволен.
— Секундочку. Я в эту вещь вложил свою душу и мастерство. Я не спал ночами, эскизировал, изучал творчество художника, манеру. Если бы он эту картину написал сам, ему бы это стоило меньшего труда, чем мне. А я в результате создаю вещь, в подлинности которой не усомнились очень знающие эксперты. Я же не кошельки по карманам тырю, я выполняю работу, которая требует и таланта, и мастерства, и немалого времени. Это игра на равных. И совесть моя, я тебя умоляю, совершенно спокойна.
Затеять с Максом спор относительно морально-идейной базы его специальности мне не удалось, хотя хотелось — пусть даже из спортивных соображений. В дверь позвонили, и через минуту свободных сидячих мест в обиталище Максима не осталось. Мне не очень симпатична питерская рейверская молодежь.
Какая-то она вареная — придут, сядут и молчат, как засватанные. Я посидел из вежливости еще полчасика, послушал их вялые кислотные разговоры и отправился подремать на выделенную мне диванную плоскость без боковин.
Тем более что небо приобрело уже утреннесвинцовый оттенок. Такие вот дела.
ОЛЕГ АЛЯМОВ
P. S. Как вы, вероятно, поняли, о многих деталях нашей с Максимом беседы я умолчал. Многого, ясно, не стал рассказывать он.
К примеру, не удалось мне вытянуть из него, сколько художников и какие именно обязаны его легкой руке пополнением своего творческого наследия. Этот вопрос занимал меня больше всех остальных, и я на основании косвенных сведений и собственных наблюдений пришел к выводу, что за время своей деятельности на поприще фальшака Максим создал около десяти крупных полотен русских художников 20-30-х годов нынешнего столетия. Все они находятся в хороших отечественных и зарубежных руках.
Больше я ничего к этому добавить не могу.
Да, честно говоря, и не хочу. Максиму еще жить нужно, а мне — Питер посещать. Всетаки диван без боковин, хорошая компания и бокал доброго вина никому еще особенно не мешали.
P. P. S. Ознакомившись с этой заметкой, многие сотрудники редакции, не чуждые изобразительному искусству, бойко взялись пополнять сокровищницу мировой культуры. Лучше всех получилось у компьютерного гения А. Г. Соловьева. Он теперь специализируется на парадных портретах. За сутки из-под кисти г-на Соловьева вышли вполне убедительные образы корреспондентов Алямова и Демьяновой (в полный рост, х., м.). Они и использованы в качестве иллюстраций для этого материала.
Журнал «Столица», номер 05 за 1997 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 5
Номер Столицы: 1997-05
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?