•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Горе от ума-2

В третьем номере «Столицы» многие граждане с болью и, видимо, возмущением прочли сочинение Ивана Охлобыстина «Горе от ума» с иллюстрациями. Это небольшое произведение с оригинальным заголовком, повествующее о том, как Иван принимал участие в гонках на собачьих упряжках из Питера в Москву, попал в смерч Рябиновый луч, убил милицейской шашкой медведя и был трижды расцелован в лицо мэром Москвы Юрием Михайловичем Лужковым, вызвало широкий общественный резонанс. И это неудивительно: такой несусветной, нечеловеческой и беспардонной лжи давно не публиковали средства массовой информации, каковым, безусловно, является журнал «Столица». Искренне желая расширить, а отчасти и углубить этот резонанс, мы сегодня публикуем продолжение всей этой не совсем понятной истории. Тем более что некоторые ее фрагменты странным образом соответствуют действительности. Скажем то, что все это написал Иван Охлобыстин, — чистая правда. Если, конечно, верить в то, что Иван Охлобыстин действительно существует на свете. В чем мы, кстати, временами сильно сомневаемся.
22 июля 1997 года, в самый разгар сезона цветения малоярославского ореха, мою новую четырехкомнатную квартиру от «Юнистроя» на Ордынке стали наполнять гости. По издавна установившейся традиции, на свои дни рождения, помимо родителей и ближайших друзей, мы с моей кареокой супругой пригласили дядю Витю с тетей Любой, Николая Ермолаевича с Зинаидой Тихоновной и нашего соседа по даче Сашку Дзюбу с его очередной молодухой из Обнинска. Дню рождения предшествовали два дня беспрерывной беготни по магазинам. Хорошо еще, у меня на руках были остатки ста тысяч долларов США, полученные за победу в гонках на собачьих упряжках из Питера в Москву. Но все равно устали мы страшно. Потом — уборка, готовка, Анфиску надо было на водородные коктейли возить. Ужас, в общем.
Когда все наконец уселись за огромным столом в гостиной, Оксана вынесла торт о тридцать одну свечу. «С днем рождения, любимый наш!» — было написано на нем. Клянусь — я едва не разрыдался от счастья.
— Спасибо, родные мои! Боюсь, не заслужил я такого уважения, — сказал я.
— Брось, Ванюха! Ты ж наш любимка! Лучше свечи задувай и быстрее выпьем за родителей! — отмахнулся за всех дядя Витя, а Николай Ермолаевич добавил: — Одно слово — артист. Твой дед покойный, Иван Петрович, царствие ему небесное, бывало возьмет тебя на руки, поднимет над головой, поцелует в попку и говорит: «Хитрец! Артистом будет».
Так или иначе, задул я свечи, и мы выпили за родителей сначала, а потом за всех по очереди, по принципу старшинства. На заздравной в честь кинокартины «Твин Пике», кассету с которой Дзюба у видеомагнитофона нашел, в дверь позвонили. Я пошел и открыл. Смотрю — незнакомый мужик стоит. Невысокого роста, черные усищи, крепкий такой, лет пятьдесят на глаз. Стоит и улыбается.
— Тебе кого, Кузьмич? — спрашиваю.
— Тебя. Как обещал, — отвечает мужик и тянет мне через порог букет гвоздик. — С днем рождения, Ваня! Здоровья, удачи и творческих успехов! Я пригляделся и, к своему изумлению, узнал в незнакомце Юрия Михайловича Лужкова, только при усах. Так оно и было. Мэр вошел и отклеил у зеркала в прихожей усы.
— Инкогнито я тут. Тайно для общественности, — намекая на усы, шепнул он и спросил: — Что, угощаешь или как? — О чем разговор! — засуетился я и провел дорогого гостя в гостиную.
Мои все так и сомлели. Даже Зинаида Тихоновна с мамой о цветах судачить перестали.
— Родные! — предупредил я собравшихся. — Особо Юрия Михайловича политикой не мучайте. Его есть кому мучить. Пусть хоть отдохнет по-человечески.
— И не говори! — поддержал меня мэр. — Одна ваша «Столица» чего стоит. Жуть такая! И праздник продолжился. Скоро Оксанка горячее принесла. Поели от пуза свиной рульки, заячьих почек, выпили, конечно. Спустя часа два вышли мы с Юрием Михайловичем на кухню покурить.
— Дело у меня к тебе есть, — говорит он там. — В Северодвинске построили ядерную подводную лодку «Юрий Долгорукий». Я особо журналистам не доверяю, кроме тебя, конечно. Ты у нас на особом счету. Вот съездил бы и написал честный репортаж.
— Для вас, Юрий Михайлович, хоть в Америку! — кивнул я и спросил: — А когда? — Будешь смеяться, но ехать надо сегодня. Завтра лодка уже со стапелей сойдет. Мой трехместный «Ил-5 7 » в Быково ждет. Вернешься к утру, — проинформировал мэр и протянул мне сиреневую пластиковую карту с номерным знаком 14/537. — Вот, тихо предъявишь ее дежурному по вокзалу, и он все устроит.
— Юрий Михайлович, ваша просьба закон, но вы же знаете, что у меня принципы: на работе ни грамма, а выпивши я до пробки. Это без всяких, — засомневался я.
— Надо, Иван! — взял он меня за руку и твердо заглянул в мои глаза.
Делать было нечего — простившись наскоро с родными и друзьями, я легко прыгнул в свой нулевый шестисотый и помчался в аэропорт. Там действительно по предъявлении пластиковой карточки близорукому дежурному меня незамедлительно провели депутатским залом к стоящему на запасной полосе компактному «Илу» с гербом Москвы на фюзеляже. Я быстро познакомился с пилотом и, пока тот разогревал турбины, сходил в служебный буфет на втором этаже. Было как-то неудобно лететь с пустыми руками, тем более что я в последнее время очень тяжело переносил похмелье. Очевидно, сказывалось перенесенное полгода назад, во время смерча Рубиновый луч, падение с шестиметровой высоты. В буфете я купил ящик дорогущего кентуккийского «Бурбона» и отнес его в самолет. Вскоре мы уже были в воздухе над Москвой, а через пять часов — на секретном военном аэродроме «Тритон» в пригороде Северодвинска.
В черном бархатном небе сияли крупные звезды. На аэродром, залитый лучами прожекторов, то и дело приземлялись массивные бомбардировщики, наполняя окружающее пространство тяжелым гулом. Мимо них по бетонному покрытию скользили желтые транспортеры в сопровождении армейских джипов, набитых вооруженными морскими пехотинцами. Одна из машин притормозила около нашего самолета, и из нее на землю спрыгнул высокий офицер.
— Старший лейтенант Потанин, — коротко представился он и сообщил: — Мне приказано встретить вас и доставить в док «Бета».
По рекомендации военного я сел в джип, и мы помчались извилистой горной дорогой сквозь ночь. Потанин всю дорогу молча смотрел в окно и то и дело брезгливо обтирал большим и указательным пальцами уголки рта.


Наконец впереди замерцали огни города.
Захрустела под колесами брусчатка, выложенная здесь еще пленными бонапартистами. Прохладный морской бриз гонял по пустым улицам старые газеты. Я попросил остановить машину у первого же супермаркета. Северодвинск всегда славился обилием добротных игрушек, поскольку по соседству находилась Скандинавия — исконный поставщик детских товаров. Я купил Анфисе погремушку в виде пузатого фиолетового колокольчика, обошел шумную стайку японских туристов и вернулся в машину.
Через десять минут перед нами распахнулись огромные кованые ворота, и мы оказались в доке. Пока Потанин о чем-то тихо переговаривался с караульным, я спустился узкой металлической лестницей к морю. Что за ширь открывалась глазам! Прямо к моим ногам катил свои свинцовые волны Северный Ледовитый океан. То и дело у горизонта в свете полной луны искрились фонтаны, испускаемые китами, плывущими к Берингову проливу к началу брачных игр. Их тоскливые крики вызывали в глубинах моей души чувства, испытанные когда-то в юности на сенокосе с девочкой из соседнего хутора.
Сверху меня окликнули. Я бросил последний взгляд на океаническую гладь и поднялся к воротам. У них стоял мой провожатый и пожилой офицер в мундире капитана первого ранга. Не дожидаясь представления, последний шагнул мне навстречу, протянул для рукопожатия руку и представился сам: — Топоров Борислав Андреевич, штатный командир «Юрия Долгорукого».
— Иван Охлобыстин, литератор, — отреагировал я.
— Знаю, знаю, — кивнул он. — Очень наслышан о ваших проделках от Александра Исаевича, моего старинного приятеля по переписке.
— Какого Александра Исаевича? — полюбопытствовал я.
— Солженицына, конечно, — ответил командир и немного смущенно добавил: — Я помогал ему собирать материалы к «Архипелагу...» — Добрая книжка, — согласился я и попросил: — Может, на лодку поглядим? Очень уж времени мало.
Капитан не стал больше меня мучить светскими беседами и со свойственной военным решительностью пригласил на корабль. Однако напрасно я надеялся быстро закончить осмотр и составить общее впечатление. Как выяснилось, из секретной радиограммы Топоров узнал о моем юбилее и накрыл в кают-компании стол. Я хотел было отказаться, но в глазах моряка светилось столь категорическое желание быть радушным хозяином, что я попросту побоялся быть повешенным на рее. В прихваченном «Бурбоне» тоже не было необходимости, поскольку стол был уставлен двумя дюжинами «Каберне».
— Мы только красненькое пьем, — пояснил командир. — Лодка ядерная, а красненькое делает нашу работу надежной. Выводит лишнюю радиацию из организма.
Так за разговорами мы провели три часа. Пили, ели. Спели несколько известных мне морских песен. Капитан рассказывал о подводной лодке, о членах экипажа и морских приметах. В основном хвалил, конечно.
— А Потанин? — в ходе разговора уточнил я.
— Фанатик, — помрачнел Топоров. — Демократ. Злобная душонка. Я его скоро взашей. А пока он экипажу квартиры в горисполкоме выбивает, у него там двоюродная сестра, кажется.
— Сложно, наверное, работать подводником? — поинтересовался я, желая поскорее закончить с явно неприятной для моряка темой.
— Подводник — это образ мысли, — мечтательно вздохнул он. — Плывешь, бывало — над головой многокилометровый слой ледяной воды с акулами и прочей рыбой. Месяцами ничего не видно, ничего не слышно, только на экране эхолокатора зеленая точка бьется: пип, пип, пип. И все. За один поход можно всю лодку носом обтыкать. Да что тут скажешь! Раз такое дело — лучше самому все увидеть. Все-таки столичный гость! Да еще день рождения! Борислав Андреевич достал из нагрудного кармана рацию и отдал кому-то короткое распоряжение. За стальной перегородкой послышался низкий гул, и корпус корабля сотрясла едва ощутимая дрожь.
За стеклом иллюминатора, словно на диковинном барометре, поползла вверх темная вода.
— А можно? — испугался я.
— Конечно, — хлопнул меня по плечу моряк, — тем более мы и так должны были провести профилактический сорокакилометровый рейд перед официальным запуском. Мало ли, а вдруг она взорвется на причале у города?! — Вы серьезно? — на всякий случай уточнил я.
— Ерунда! — засмеялся Топоров и постучал по перегородке кулаком. — На совесть сработано! Поплаваем, развеемся. Я тебе местный «летучий голландец» покажу, если повезет, конечно.
Следующие полчаса он водил меня узкими коридорами по всему судну, показывая его устройство и объясняя назначение того или иного навигационного прибора. Крайне любопытно было рассматривать пузатые осциллографы с вращающимися в хрустальных колбах титановыми маятниками. Ближе к полуночи двигатели корабля стихли, и капитан вывел меня на палубу.
— Вот он! — показал он мне куда-то направо.
Я посмотрел, и сердце мое наполнилось щемящей истомой, как бывает в предвкушении чего-нибудь невозможного, но страстно желанного.
В двадцати метрах от кормы подводной лодки на волнах царственно покоился трехмачтовый парусник, словно сошедший с гравюры Густава Лароста. В лунном свете переливались отполированные медные крепления на стыках резных поручней, огромные паруса вальяжно плескались под слабыми порывами ветра. Зрелище было столь явственно, что я не удержался и спросил: — Неужели это иллюзия? — Увы! — покачал головой моряк. — Мы уже и на лодке туда плавали и торпедой два раза шарахали. Ничего там, кроме воды, нет. Фикция! В ночи отчетливо блеснули голубым огнем погоны на плечах Топорова. Я сначала решил, что это отражение луны, но сияние увеличивалось. Капитан заметил мой недоуменный взгляд и пояснил: — Ничего особенного — это огни святого Эльма, верный признак приближения грозового фронта. Электрические эффекты, не более.
Но имеет смысл спуститься вниз.
Так и поступили. Пока лодка погружалась на уставную двадцатиметровую глубину, мы посетили еще камбуз и машинное отделение, а потом зашли к Бориславу Андреевичу в каюту. Каюта была сплошь заставлена книгами. Как ни странно, но мне удалось заметить, что преобладали женские любовные романы.
— В походе исключен любой досуг, кроме чтения, — заметив мой интерес, смущенно объяснил моряк. — Однообразность окружающего очень давит на психику.
— А вы досконально знаете корабль? — спросил я у него.
— Более чем...— вздохнул он и предложил: — Давайте проведем эксперимент: вы где-нибудь спрячетесь, а я вас найду! — Стоит ли? — засомневался я.
— Ублажите старика, — подмигнул он и добавил: — Прекрасное время для проказ — команда практически вся на берегу в увольнении.
Остались только трое дежурных офицеров и пьяница-моторист.
Пришлось мне согласиться. Капитан остался у себя в каюте, а я направился в поисках укромного места, где я мог бы спрятаться. После недолгих размышлений я вошел в уже знакомую мне кают-компанию и укрылся во встроенном в стальную перегородку платяном шкафу. Едва я закончил приготовления, в коридоре раздались шаги и скрипнула дверь. «А наш пострел, несмотря на свои сто кило и пять десятков, везде поспел!» — подумал я, взглянул в вентиляционное отверстие и обнаружил вошедших в кают-компанию трех офицеров, возглавляемых Потаниным. Чтобы не выглядеть нелепо, мне пришлось притаиться.
— Их здесь нет, — оглядевшись, сказал Потанин.
— Что будем делать? — спросил его один из офицеров.
— Все то же самое, — ответил Потанин, — больше нам такой возможности не представится. Я уже связался с Сухой Головкой. «Черная бабочка» вышла из Коктебеля и через семь часов будет в квадрате 79 ЛД. Она сопроводит «Долгорукого » к секретной базе, а уж оттуда и до Ирака рукой подать.
— А дальше? — спросил его другой офицер.
— Дальше? — засмеялся Потанин. — Дальше лодку Саддаму, денежки нам, и на Сейшелы с поэтессами... Главное — необходимо найти Топорова и отобрать у этого идиота ключ от каюты с ядерной установкой. Ты... — и он ткнул в грудь одного из офицеров, — будешь его ждать здесь. А мы сходим в машинное отделение и в радиорубку. Если появится, оглуши его и свяжи. Хотя, если будет сопротивляться, прострели ему башку. Ключ мы все равно найдем, в крайнем случае у нас есть автоген.
Мятежный лейтенант браво развернулся на каблуках и покинул кают-компанию вместе с одним офицером.
Оставшийся заговорщик сел в кресло и стал ждать.
От всего услышанного у меня едва не помутился рассудок. Я никак не ожидал подобного оборота дел. Пацанам рассказать — засмеют. Не поверят ведь, гады, подумал я. По всему выходило, что здесь наличествовал пиратский заговор, а, учитывая прозвучавшие в разговоре Коктебель и капитана Юзефа Сухая Головка, можно было с уверенностью сделать вывод, что мне пришлось столкнуться с преступной деятельностью коктебельской шайки. Два года назад мировую общественность потрясло известие об угоне из Южного порта ледохода «Арктика» и попытке последующей перепродажи оного угандийским экстремистам. Только своевременное вмешательство моего коллеги журналиста Мартынова и личное участие благотворительного фонда Сороса позволило Интерполу мгновенно отреагировать и задержать несколько особо активных членов шайки. По всей видимости, Сухой Головке удалось оправиться после поражения, и он снова принялся за старое.
Вскоре я взял себя в руки и решил приложить все силы, чтобы предотвратить преступление. Тем более что в моей памяти отпечатался добрый, но требовательный взгляд Юрия Михайловича.
Его добрые голубые глаза навсегда прочертили в моем сердце символы правды.
Прежде всего нужно выбраться из шкафа, понял я. Но скрип двери платяного шкафа привлек внимание офицера, и через секунду он уже приближался ко мне, сжимая кулаки.
Только выбравшись наружу, мне удалось по достоинству оценить боевые возможности противника. Офицер явно превосходил меня физически, и намерения у него наблюдались самые решительные. Не дожидаясь приветствия, он нанес мне сильнейший удар в голову, отчего я отлетел к столу. Дальше испытывать судьбу показалось мне легкомысленным, и я воспользовался приобретенными в спортивном зале Издательского дома под патронажем Юры Вдовина навыками айкидо. Проведенный мной прием, называемый в просторечье «хлопок одной ладони мастера Уаня», поверг противника на пол. Но он быстро вскочил на ноги и метнул в мою грудь кортик. Холодная сталь пропорола мне мышцу, но не задела жизненно важных органов, поэтому силы меня не оставили. Истекая кровью, я выдернул клинок из груди, перегруппировался и перевел всю мощь его очередной атаки на стоящего рядом в фонтане бронзового купидона, а когда нападавший развернулся ко мне опять, я обрушил ему на голову старинную фарфоровую салатницу, заблаговременно прихваченную со стола. Офицер издал короткий пронзительный крик и лишился чувств. Наскоро связав мятежника его же собственным ремнем, я бросился в каюту капитана.
Борислава Андреевича я застал выходящим из камбуза.
— Что произошло? — спросил он меня, имея в виду мой всклокоченный, окровавленный вид.
Я спешно поведал ему историю с подслушанным разговором, чем привел его в неописуемую ярость.
— Карамба! — простонал он. — Чуяло мое сердце — подсидит Потапка! Но дудки! Ключ они не получат никогда! — И краснофлотец погрозил пустому коридору кулаком.
Словно отзываясь на его жест, вдали раздались злобные крики и автоматные очереди. Капитан махнул мне рукой, и мы побежали в сторону радиорубки. Но там нас ожидало разочарование — вся аппаратура оказалась попросту вдребезги разбитой.
— К вентиляционному люку! -- приказал капитан. — Он выведет нас к пульту управления.
Мы быстро, в четыре руки, отворотили решетку, и моряк мужественно первым полез в обнаженное отверстие. Однако капитану удалось проникнуть в люк только по пояс, далее же воспротивилась добротная комплекция. Я попробовал его протолкнуть дальше, но лишь усугубил и без того безнадежное положение. Топоров прочно застрял в стальном цилиндре.
— Видно, не суждено мне пережить эту передрягу, — захрипел он.
— Но ты должен спасти честь флота! Мы в миле от берега. Тебе необходимо выбраться наружу и оповестить береговые службы о происшествии.
— Но лодка на глубине! — воспротивился я, заранее предполагая, что эта задача ляжет на мои плечи.
Борислав Андреевич подумал и шевельнул отекшей ногой: — Торпедные шлюзы. Только проникни в атомный отсек и удали из реактора плутониевые стержни. Без топлива они далеко не уйдут.
Ключ от отсека у меня в правом кармане. Прощай, товарищ! Хотя мне не очень понравился пессимистический настрой краснофлотца, я все-таки взял ключ, прокрался к указанному отсеку и, предварительно выпив добрую пинту вина для нейтрализации атомного распада и обмотав руку мокрым вафельным полотенцем, выдернул из ревущего реактора плутониевый стержень.
Через три минуты двадцать одну секунду за моей спиной захлопнулась тяжелая створка шлюза, а в лицо ударил поток воды.
Судорожно сжимая в левой руке стержень, я выбрался из шлюза и поплыл к поверхности. Там, с трудом отдышавшись, я направился к берегу. На горизонте предательски пламенел рассвет. В его лучах явственно проглядывался приближающийся берег. Я уже предвкушал мгновенье отдыха на прибрежной гальке, как прямо перед моим лицом водную гладь прорезал огромный треугольный плавник.
Погрузившись под воду, я увидел сквозь прозрачную толщу воды великолепный экземпляр гигантской белой акулы. Кровожадная тварь кружила вокруг меня, явно примериваясь, с какой стороны оттяпать кусок плоти. Очевидно, ее приманил запах крови, проистекающей из моей груди. Меня охватила депрессия, но я вспомнил когда-то виденный фильм о повадках акул и, за неимением лучшего, выхватил из кармана погремушку и принялся ожесточенно трясти ей. По мнению создателей фильма, акулы боятся громкого звука. Что удивительно — так оно и было. Акула нервно покружила-покружила вокруг какое-то время, и наконец ее плавник слился с горизонтом.
На берег я вышел полуживой. Я лежал бы там много часов, но мой слух уловил шум мотора со стороны океана. На всякий случай я отполз в сторону и спрятался под пышным кустом не известного мне растения. Через несколько минут по гальке шаркнула дном лодка, мотор стих, и раздался голос Потанина: — Сбежал уже. Ну ладно — идти ему некуда. Будем этого гада ловить у дока.
Следует ли говорить, какие чувства я испытал, услышав подобное? Ясно было одно — идти в док нельзя, как, впрочем, и в город. Люди Сухой Головки могли находиться там. Оставался аэродром. Сказано — сделано. Я пробрался зарослями неизвестного кустарника к дороге и начал ловить попутную машину. Мне повезло: проезжающий мимо «рафик» с надписью «Северодвинский дельфинарий» любезно подвез меня к аэродрому. Правда, в качестве уплаты мне пришлось отдать свой золотой «ролекс», фамильный перстень, унизанный крупным бриллиантом, и новые ботинки «Доктор Мартене », но в масштабах спасения чести русского флота это было пустяком.
Не решившись пройти сквозь главный вход, я перелез через забор и побежал к самолету. И тут мне сопутствовала удача — пилот экономил суточные и ночевал в кабине. Я не стал его посвящать в детали происходящего и приказал лететь в Москву. Пока он торопливо щелкал разноцветными тумблерами на пульте управления, я связался по рации со штабом и подробно изложил дежурному суть происходящих событий. Казалось, на этом мои ночные похождения должны были бы и закончиться, но они только начинались.
Когда наш самолет выезжал на взлетную полосу, откуда-то со стороны грузового ангара появился джип и помчался вслед за нами. Если мне не изменило зрение, из окна машины высунулся Потанин и, потрясая раскаленным пулеметом Дегтярева, что-то остервенело закричал нам вслед. Хотя к тому времени его усилия были тщетны. Я искренне потешался над ним, пока километрах в ста от Москвы пилот не обнаружил, что у нас пробит бензобак и вряд ли мы дотянем до аэродрома. В который раз за этот день у меня проявились признаки глубокой психической усталости. Очень не хотелось умирать.
«Нужно что-то делать. Может, выпить „Бурбона"?» — подумал я и понял, что нашел выход.
Я выяснил у пилота, где ориентировочно находится бензобак, обвернулся во все найденные на борту самолета тряпки, обвязался веревкой и, прихватив с собой бутылку «Бурбона», открыл входной люк. Мое тело неприятно окутал хлынувший в салон ледяной воздух.
Цепляясь за все возможные выступы, я полез к указанному пилотом месту расположения бензобака. Внизу плыли подсвеченные утренним солнцем облака. Сквозь них просматривались желтые массивы спелых нив и маленькие прямоугольники зданий.
— Высоко... — шептал я себе, откручивая обледеневшими пальцами тугую пробку.
Наконец мне это удалось, и я влил в открывшееся отверстие первую порцию напитка. Влил и оглянулся. В проеме показался пилот и сделал одобрительный жест рукой. Я вернулся в самолет и начал запихивать себе за пазуху спасительные бутылки. Когда места больше не осталось, я полез обратно к бензобаку. За пять ходок мне удалось весь имеющийся в наличии виски перелить в ненасытное чрево летательного аппарата. Когда дело было сделано, я поинтересовался у пилота: — Ну как? — Идеально! — ответил он. — Километров на сто хватит, но сесть все равно не сможем. Шасси заклинило. Парашюты под креслами.
Его признание меня огорчило, несмотря на относительную близость к пункту назначения. Последний раз с парашютом мне довелось прыгать пять лет назад на учениях в Анголе. Тогда все обошлось сильным испугом и ушибами. Но выбирать не приходилось. Я вытащил парашют и надел его. Самолет качнуло, и наступила полная тишина. Было слышно, как за бортом свистит ветер.
— Пора! — тронул меня за руку пилот.
— А как же самолет? — крикнул я ему.
— Все путем, — ответил он, — включил реле самоликвидации. Через семь минут от него не останется и винтика. В общем, следи за мной и не думай больше. Внизу Москва! — пилот решительно шагнул к выходу, оттолкнулся и исчез в небесной синеве.
Оставшись наедине с самим собой, я почувствовал некоторый дискомфорт. Признаться, крайне неприятно находиться в самолете без бензина, шасси и пилота, тем более что этот самолет с минуты на минуты разлетится на миазмы. Я набрал полную грудь воздуха и отчаянно ринулся вниз. В первые секунды полета мне казалось, что мое тело погружается в горячее масло: стремительно меняющееся давление выламывало суставы, кожа горела от трения с утренним небом.
Скоро я свыкся с падением и открыл глаза. Ко мне стремительно приближалась родная земля. Именно та земля, где я родился, вырос и получил образование. Появилась настойчивая потребность скорее раскрыть парашют и замедлить полет. Я привычно нащупал кольцо и изо всех сил рванул его. И тут произошло страшное — вместо того чтобы открыться, парашют слетел у меня с плеч, и я камнем устремился вниз. В первые секунды было непонятно, что произошло, но вскоре до меня дошло: парашют оказался гражданским, и кольцо имел справа, я же дернул по привычке слева, за бляху крепления. «Вот и все!» — пронеслось в моей голове, а перед глазами мелькнули испуганные лица в пепельных хитонах. Впору было опустить руки, но тут-то мне отчего-то и вспомнился наставник сумасшедшей юности старик навахо. Тот, Который Прыгает Низко, Но Очень Далеко.
— Знай! — говорил он на пороге средней школы имени Рузвельта в Неваде. — Орел не может лететь без крыльев! И сова не может! В голове сверкнула вспышка прозрения. Я оглянулся на летящий в стороне парашют и понял, что мой вес мешает мне настигнуть его. Было необходимо сравнять скорость падения. Я распахнул полы своей кожаной куртки, однако и этого оказалось недостаточно. С болью в сердце пришлось освободиться от восьмикилограммового плутониевого стержня. Он со свистом улетел вниз. Наконец я спланировал к парашюту, ухватил его за лямку и, ловко вывернувшись, набросил на спину. Скоро над моей головой раздался хлопок. Парашют добросовестно образовал купол, и движение приятно замедлилось.
По иронии судьбы теплые потоки ветра отнесли меня далеко в сторону, и я приземлился на территории очистных сооружений у микрорайона Митино, в двух шагах от моего дома. Схоронив парашют под кустом цветущей бузины, я весело зашагал к дому. Проходя мимо коммерческих палаток Славки Гаврилова, купил бутылку пива и выпил ее.
Воспоминания прошедшей ночи жгли мне душу, но несколько глотков терпкой «Балтики» быстро привели меня в порядок. Дома, перекусив на скорую руку постными хлебцами «Уолкер » с апельсиновым конфитюром, я отпарился в бурлящем джакузи, пульнул на пейджер Лужкову, что вернулся, и лег спать. Мне приснился корабль-призрак. На носу корабля стоял Николай Ермолаевич и держал на вытянутых руках над головой пухлого младенца с лицом Топорова. Патологический этот младенец вертелся и гомерически хохотал. А Николай Ермолаевич при этом приговаривал: «Ишь сучится, пить ни-ни, свое возьмет, дурилка!» На закате меня разбудила моя ласточка Оксана и шепнула на ухо: — Лодку и капитана спасли, кого-то за головку поймали, а тебя конфиденциально к правительственной награде представили. И еще Юрий Михайлович собирается на восемьсотпятидесятилетие Москвы выпустить марку с твоим портретом.
— Это полезно, — тихо улыбнулся я. — Теперь мне на молочной кухне будут все без очереди отпускать, и ребятам письмо в Малоярославец пошлю. Они посмотрят на письмо, а на марке я!
Иван ОХЛОБЫСТИН
Журнал «Столица», номер 05 за 1997 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 32
Номер Столицы: 1997-05
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?