•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Такая, значит, история

Последние одиннадцать лет Исторический музей на Красной площади бесконечно закрыт на реконструкцию. Его реконструировали бы еще Бог знает сколько, если бы правительство России не дало денег и не распорядилось открыть уни, кальный музей к 850-летию Москвы. Если все получится, россияне увидят то, что людям не показывали с конца 80-х годов — саблю Пожарского, хозяйственные принадлежности первого человека, ордена Суворова, личные печати Петра I и привидения, которые, как утверждают работники запасников, водятся в музейных помещениях. Наш человек Шерстенников был послан в музей заранее с поручением все там рассмотреть и поделиться увиденным с москвичами.
Ленина больше нет Тех, кто еще думает, что в Москве сохранился Музей Ленина, ставлю в известность: два краснокирпичных здания, соединенных Воскресенскими воротами, — это все теперь Исторический музей.
В здание дореволюционной Городской думы, где после октябрьского переворота экскурсоводы рассказывали о жизни, деятельности и смерти Ильича, принимали в пионеры и показывали революционное кино, перенесены более трех миллионов аполитичных экспонатов из соседнего здания. Здесь же сидит директор ГИМа. А в траурном зале В. И. Ульянова (Ленина) — с прошлого года склад мебели. Заведующая отделом дерева, Ольга Борисовна Стругова, ведет меня именно туда.
— Чем это у вас здесь пахнет? — принюхиваюсь я.


— Пылью, вековой пылью, — отвечает мне Ольга Борисовна, и в ее голосе слышатся восторженные нотки.
Пыльными диванами, канапе, креслами и секретерами заставлен весь зал покойного Ильича. В два уровня. Вторым уровнем служат обычные строительные леса. И все это покрыто исторической пылью.
На нее у музейных работников аллергия. Постоянно пьют тавегил.
Но никогда они не признаются в этом первыми. Что вы, работа нравится! Посмотрите, какой диван. Ручная вышивка. Ольга Борисовна снимает с дивана времен Екатерины Второй тонкую волокнистую бумагу. Сейчас диван грязен и уныл. Но потребуйся он для выставки, его обязательно почистят, подберут тесьму и скроют эти ужасные гвозди. Им хоть и двести лет, но выставлять напоказ их не стоит.
— Посмотрите, какое канапе, — говорит Ольга Борисовна. Благородство линий налицо. Но что это за желтые пятна? — О, это, наверное, брызги шампанского былых лет, — намекаю я.
— Да нет, это трубы протекли.
И мы идем дальше — мимо стульев из дворца, шкафа с надписью «XII год револ.» (1929 год по-новому, постреволюционному исчислению). Сейчас этому шкафу цены нет. А куплен был музеем в 80-е годы за 30 рублей. В антикварном на Фрунзенской. Тогда зарплата у Ольги Борисовны равнялась 200 рублям. Правда, тогда и у самого музея хватало денег на закупки. Пока она мне это рассказывает, я натыкаюсь на неисторическую тумбу темного дерева в полтора метра высотой. Тумба грубовато сработана в 50-е годы, но если отреставрировать — сгодится как подставка под более ценный экспонат.
— Мы такие барахольщики, — Ольга Борисовна даже щурится от удовольствия. — Вот это кресло Зоя Прокофьевна Попова, наша сотрудница, нашла в семидесятые годы на помойке. Конец восемнадцатого века, полюбуйтесь.
Сейчас такое кресло с руками оторвут долларов за 800. Но Ольга Борисовна ни за что не согласится продать музейную мебель, несмотря на маленькую зарплату в 800 тысяч рублей. За эти деньги она дышит пылью веков, таскает при переездах (с 1980 года их было шесть) тяжеленные кресла, горки и шкафы-поставцы. Она любит все эти вещи и чувствует их. Почти наверняка, еще до экспертной комиссии, может сказать, настоящая это работа или подделка.
— Вещи надо любить. Заброшенными они умирают, — делится она со мной.
Мы выходим в коридор. У стены двое огромных саней. Итальянские мастера сделали их ко дню коронации Екатерины Второй. Когда музей откроется в сентябре, их непременно надо будет показать публике. Вот только места может не хватить.
Мы идем пить чай. И банальная церемония эта происходит за историческим столом. Потому что стол должен жить нормальной человеческой жизнью. К тому же ни места, ни денег на отдельную канцелярскую мебель все равно нет. Я было предположил, что в отделе керамики бутерброды раскладывают на кузнецовском фарфоре. Но Ольга Борисовна меня осадила.
— Нет и еще раз нет. Никто не позволит себе есть из музейной посуды. Наш отдел единственный, кто иногда использует экспонаты.
Ну, может, еще в отделе металлов люстру повесят для украшения.
С отделом металлов у Ольги Борисовны свои отношения. У нее имеется несколько так называемых футляров — деревянных напольных часов без механизмов. И Ольга Борисовна подозревает, что сами часы тоже где-то в музее, скорее всего как раз «в металлах». Была такая оригинальная систематизация в 30-е годы: деревянный футляр — в отдел дерева, металлический механизм — в отдел металлов. Багет от картины — «в дерево», холст — в ИЗО. Хорошо хоть не «в ткани».
Такой порядок давно забыт. И хотя в музейных запасниках в процессе ремонтной суматохи толком все равно не разберешься, в пустые глазницы часов непременно вставят точные механизмы. Как только это понадобится для очередной выставки. И, соответственно, появятся деньги на реставрацию.
Отнято у Наполеона Первого г-ном Желтухиным ИЗО — отдел изобразительных искусств — в Музей Ленина на время реконструкции не переезжал. Не хватило места. А для драгметаллов не нашлось подходящего хранилища. И к Ильичу их не отправили.
— Наш отдел не упаковывался, — рассказывает заведующая отделом драгметаллов Татьяна Ивановна Сизова. — Мы не можем храниться в ящиках в коридорах.
С момента открытия музея экспонаты из драгметаллов занимают Особую кладовую — одну из угловых башен Исторического музея.
Татьяна Ивановна отпирает ключом массивную стальную дверь. Подарок музею от князя Щербатова. 1905 год.
— С утра голова болит, а приходишь на работу — и чувствуешь себя великолепно, — увлеченно продолжает она. — Здесь как бы вступаешь в реку времени. Вещи до сих пор несут заряд. От чаши Богдана Хмельницкого идет столб горячего воздуха. Честное слово. Такой, видно, был орел, что до сих пор мороз по коже! Я вхожу в круглую башню кладовой. Вокруг — дубовые стеллажи, винтовая лестница, опять стеллажи. На них — тысячи чаш, блюд, ларчиков, стаканов. Вот чаша Бориса Годунова, вот «тарелка 1812 года, отнята у Наполеона Первого из кареты его Желтухиным». Так и написано.
— У вещей необыкновенная энергетика, — уверяет меня Татьяна Ивановна. — Как-то я отбирала для выставки чаши семнадцатого века. Беру одну. И душа моя заныла, заболела. Я потом подняла документы. Выяснилось, что хозяин ее — предатель, перебежчик времен Смуты. И я сказала: нет, чаша, на выставку я тебя с собой не возьму.
В Особой кладовой около 30 тысяч единиц хранения. За последние годы, хоть и не было закупок, коллекция пополнялась. Вот недавно из Гохрана пришли ящики. 700 предметов. Один из них — массивный серебряный ларец. Подарок Раисе Максимовне Горбачевой от китайского народа. Есть и вещи от дарителей. Немного. Но это золото, бриллианты, изумруды.
Сама Татьяна Ивановна недолюбливает желтый металл, говорит, что он аккумулирует энергию, долго с ним работать тяжело. В отличие от серебра. Поэтому даже обручальное кольцо у Татьяны Ивановны — из серебряного полтинника. Да и не нравятся ей золотые современные ширпотребовские украшения после «всего этого великолепия».
— Ювелирное искусство находится в плачевном положении: мало богатых людей, которые могут заказывать хорошие вещи, — говорит Татьяна Ивановна.
И, что удивительно, говорит с сожалением. Вы подумайте: это не ей не хватает денег на золото, это ювелирному искусству не хватает богатых людей. Так понимают жизнь сотрудники Исторического музея.
Татьяна Ивановна достает из сейфа лоток с кольцами. Посередине лотка — перстень с бриллиантом размером со среднюю фасолину.
Возможно, принадлежал кардиналу Ришелье. В Историческом музее много экспонатов работы западноевропейских мастеров. Все переплетено в этом мире. Например, чаша для украинца Богдана Хмельницкого сделана в Лейпциге, а подписывал он договор о воссоединении с Россией. И чья это история? — Ну как, впечатляет? — спрашивает Татьяна Ивановна.
Она все еще держит передо мной лоток с кольцами. Раньше лотком испытывали молодых сотрудниц. Доставали из сейфа, показывали.
Потянулась рукой к кольцу — примерить, о сотрудничестве не может быть и речи.
— У нас же коллективная материальная ответственность. Все должны друг другу доверять.
Впрочем, этим способом здесь уже давно не пользовались. Не потому что молодежь не идет, а потому что штатные места заняты. Никто из музея не уходит. Марина Михайловна Постникова-Лосева, бывшая заведующая, проработала в музее 50 лет. Сама Татьяна Ивановна — 27.
— Владельцы вещей становятся нам как знакомые, как близкие родственники... Вот детская братина, она принадлежала царевичу Алексею, сыну Петра Первого. Несчастному царевичу Алексею.
Татьяна Ивановна говорит так, будто близко знала царевича Алексея, или, по крайней мере, пила с ним из этого сосуда. Она уверена, что в музее есть свой дух. И даже свои привидения. Сама не видела, но слышала от очевидцев. Ночь. Смотритель с милиционером обходят залы. Впереди слышен шум. Сторожа ускоряют шаг. Неизвестный тоже. Доходят до петровского зала. Тут хлопает дверь возка и шаги стихают. Петр сел.
Заведующая отделом дерева тоже считает, что в здании Исторического музея не все молено объяснить с позиции диалектического материализма. Когда запасники с мебелью тоже располагались в здании ГИМа, всегда чувствовалось чье-то присутствие. Как чужой взгляд в спину. А рядом — ни души! Но это рассказывают старые сотрудники.
А вот ведущий инженер строительных конструкций Олег Качанов, который пришел в музей в 1990 году, ничего мистического в этом здании не видел и не слышал. Хотя ему постоянно приходится бродить по темным подвалам Исторического музея. Он-то и провел меня по реконструируемым помещениям.
Хороший москвич Центральный вход. Парадные сени. Под ногами — цементная пыль и деревянные мостики. Гранитные работы еще впереди. Роспись на потолке и колоннах уже готова.
Анфилада из 11 «пусковых» залов. В трех даже смонтированы витрины. Остальные готовы процентов на 90. За 10 лет реконструкции рабочие выполнили 2/3 всех работ первой очереди. Им не хватило 60 миллиардов рублей. И с лета работы заморожены. Чтобы открыть музей, необходимо всего ничего — доделать инфраструктуру: туалеты, гардероб и лифт для инвалидов. Облицевать камнем вестибюль.
Реконструкция музея началась в 1986 году по решению Совмина. Планировалось управиться за три года. Растянулось же на 11 лет. Сначала работала фирма «Стройреконструкция». Не хватило сил.
Затем Лужков рекомендовал «Моспромстрой». Когда долг страны перед строителями достиг 23 миллиардов рублей, работы были свернуты. Вопрос с долгом, кстати, пока не решен.
21 марта этого года Общественный комитет спасения ГИМа созвал пресс-конференцию. Председатель комитета Николай Корольков попросил журналистов «поднять бучу вокруг музея». Директор ГИМа Александр Шкурко выразился определеннее. Для открытия, по его подсчетам, не хватает 60 миллиардов рублей. И они нужны-то не сразу — хотя бы в течение года. В тот вечер (была пятница) на телевидении вышли сюжеты о музее. В понедельник музей посетил москвич Черномырдин. И принял истинно московское решение: открыть музей к 850-летию столицы.
— Успеете? — спросил я заместителя директора по строительству Игоря Митичкина.
— Если будут деньги, то, работая в две-три смены, за четыре месяца справимся. Хорошо, что Лужков помог со зданием Музея Ленина. Если бы мы не перевезли фонды, ремонт затянулся бы еще лет на семь.
Время на осмысление
С 1986 года за закрытыми для народных масс дверьми музея протекает неторопливая жизнь. Сотрудники разбирают экспонаты, проводят зарубежные выставки (около 10 в год). Водят небольшие экскурсии. В отдел дерева могут попасть студенты художественных училищ, в отдел драгметаллов — милиционеры и таможенники, борцы с контрабандой. Есть еще выставка реликвий в Воскресенских воротах (перемычке между ГИМом и Музеем Ленина). 200 экспонатов на 150 квадратных метрах. Но экскурсию туда надо заказывать.
Что-то так и пролежало в коробках все эти годы. В день моего визита к директору музея Александру Шкурко приезжал гость — шейх из Катара. Страстный собиратель монет. Ничего ему показать не смогли в отделе нумизматики: подборка восточных монет — в сложенных до потолка ящиках.
Шкурко надеется: если рабочие за четыре месяца управятся, музей за месяц проведет монтаж экспозиции. В первых трех залах будут собраны Реликвии государства российского — с XI по XIX век.
Там впервые представят некоторые материалы о жизни и деятельности русских царей и императоров — «с объективной интерпретацией государственной деятельности». По старой схеме в первую очередь экспозиция должна была рассказывать о роли народных масс в истории.
Восемь других залов отведут начальному периоду жизни нашей страны — с каменного века до времен феодальной раздробленности.
Пока кабинет Шкурко находится в здании бывшего Музея Ленина (до революции — Городской думы). Лужков передал его ГИМу временно, на период ремонта. Шкурко же надеется, что оно со временем отойдет историкам полностью, что позволит создать единый комплекс. В этом нынешний директор не оригинален: дирекция ГИМа ставила вопрос о втором здании еще в 1914 году.
В отличие от здания, коллекция ленинских вещей передана ГИМу не временно, а навсегда. Открывать пролетарскую экспозицию, правда, в ближайшее время не планируется.
— Не закончилось еще переосмысление периода и самой личности Ленина, — поясняет Александр Иванович.
По этой же причине в музее не будет представлен XX век. Но материалы собираются и кладутся на полочки и в ящички. Для потомков. Пусть полюбуются, как мы тут жили.
СЕРГЕЙ ШЕРСТЕННИКОВ
Журнал «Столица», номер 04 за 1997 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 0
Номер Столицы: 1997-04
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?