•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Биография космонавта номер 484

Биография космонавта номер 484Их нравы Мой герой родился за тысячи километров от Центра, на юге. Его племя обитало под открытым небом, на каменистой равнине, где почти круглый год светит солнце. Ни сам он, ни его сородичи не умели мечтать, не имели идеалов, принципов, духовных ценностей. Я уже не говорю об именах, религии и жизненных целях, из которых имелась одна — сделать жизнь легкой и приятной. Если для этого приходилось драться или обманывать сородичей, они дрались и обманывали. Матери заботились о младенцах. Но младенцы вырастали и забывали о матерях. Так уж повелось.
Он же выделялся среди ровесников хитростью, силой и, может быть, повзрослев, стал бы альфой (президентом) племени, имел бы самый большой гарем, а сородичи отдавали бы ему лучшие куски. Но восхождение на Олимп не состоялось. Два с половиной года назад незнакомые люди увезли его вместе с 19 соплеменниками в самолете навстречу неизвестности.


Люди, отправившие моего героя в столь дальнее путешествие, были ему незнакомы, но давно приглядели его на роль космонавта.
Именно такие, как он, и годились для полетов — сообразительные эгоисты. Полететь на орбиту может только тот, кто в стрессовой ситуации отчаянно борется за жизнь и приспосабливается к новым условиям. Так или иначе, но он попал в Центр и стал 484-м — персональный номер вывели на его ноге толстым зеленым фломастером.
Подготовка к полету В Центре, вместо теплой земли и зеленых веток, были белые коридоры и низкие потолки. Их поселили в небольшой, метров 15, комнате. Окна, затянутые белым, пропускали рассеянный солнечный свет, но увидеть, что творится снаружи, было невозможно.
Двадцать тинейджеров то сбивались в кучу и сидели, опасливо озираясь по сторонам, то принимались бесноваться, скучая по родине.
Вскоре их начали поодиночке запирать на час-другой в маленьких боксах, где места хватало лишь на то, чтобы бегать из угла в угол, злиться и топать ногами. Бокс не нравился ему. Но каждый раз после пребывания там человек в белом хвалил и угощал изюмом и конфетами.
Очень скоро он понял, что законы Центра не такие, как в племени. Он просыпался в ожидании приятного, и это приятное ни разу не заставило себя долго ждать. Похвалы и лакомства сыпались, как из рога изобилия.
Надо было только делать то, чего ждут от тебя ученые. Впрочем, можно было отказаться и не делать вообще ничего. За это никто не ругал и не лез драться. Просто изюм и конфеты отдавали другим, а тебя как бы переставали замечать...
Он привык к новому режиму. Каждое утро знакомая уже нянечка привозила тележку с кашей и фруктами. У нее было доброе румяное лицо, и, раздавая завтрак, она приговаривала: «Кушайте-кушайте, ребятки, яблочки берите». После завтрака нянечка разводила в тазу хлорку и мыла комнату. А будущие космонавты принимались за работу. 484-й, как и все, осваивал тренажер. Он сидел в кресле наподобие водительского, пристегнутый брезентовым ремнем. Перед ним было несколько маленьких рычагов, под ногами — педали, как у велосипеда, вместо приборной доски — закрытая алюминиевой фольгой панель. На панели загорались цветные лампочки-«мишени» — то справа, то слева, то посередине. Он не знал, зачем они вспыхивают, но понимал, что надо их погасить, дернув рычажок или нажав педаль. Сработаешь быстро — получишь конфету. И он дергал за рычаг своими тонкими пальцами, гасил огни тысячи и тысячи раз, постепенно достигнув в этом деле невероятной быстроты и точности.
В маленькой серой комнате он учился жить в условиях невесомости. Невесомость была внутри центрифуги, похожей на автоматическую стиральную машину с вертикальной загрузкой. Центрифугу 484-й не любил. Она страшно выла, и после нее кружилась голова. Но он привык мириться с этими неприятностями. Он с аппетитом уплетал положенные конфеты и держался молодцом — так говорил бородатый доктор в очках. Доктор говорил так далеко не всем. Не раз, озабоченно склонившись над только что вынутым из соседней центрифуги 445-м, он сообщал дежурной лаборантке: — Плохо мальчик переносит центрифугу.
А с качалкой — еще хуже. Что ж, останется на Земле, будет дублером.
Доктор считал мальчику пульс, а тот, полузакрыв глаза, пластом лежал в кресле и тихо стонал. 484-й слышал слова доктора и жалобные стоны товарища, но не придавал им никакого значения. Он не хотел, да и не мог понять того, что в космонавтике так принято — кто-то выходит на орбиту и становится героем, а кто-то остается на земле, чтобы здесь, в земных условиях, кропотливо работать по той же программе, что и улетевший коллега. Результаты этой работы специалисты потом тщательно сравнивают с проведенной в космосе...
По утрам к 484-му приходила медсестра — строгая темноволосая женщина с марлевой повязкой на лице. Иногда она делала ему укол. Это было неприятно, но он знал, что угощение после процедуры будет особенно вкусным и обильным. Бывало так, что сразу после укола он засыпал, а очнувшись, обнаруживал, что весь обмотан бинтами. К горлу подступала тошнота, голова кружилась хуже, чем на центрифуге. Есть не хотелось. Хотелось лежать. Он не знал, что после укола снотворного его отвозили в операционную.
Несколько дней после этого космонавт ощущал слабость и даже не работал на тренажерах, но вскоре крепнул и возвращался к привычной жизни.
Так происходило несколько раз: 484-й проваливался в сон, а просыпался в бинтах. Поч-, ти три месяца в его тело и го- , лову поэтапно, операция за i операцией, вживляли датчики. Потом, во время полета, ' эти датчики соединят с приборами, отслеживающими изменения в работе сердца, нервной системы, мозга.
После очередного провала он нащупал на голове железную шапочку, вроде тюбетейки. Тюбетейка прикрывала темя и защищала хрупкие датчики от повреждений. Металлический головной убор 484-му не мешал. Первое время под ним, правда, чесалось, но потом прошло. Вживление закончилось. Завершилась и вся двухгодичная программа подготовки к полету. Пора было на орбиту.
На орбите Вьюжной зимой 1996 года 484-го вместе с напарником, 357-м, посадили в самолет и доставили куда-то под Архангельск. 484-й не испытывал чувства глубокого удовлетворения и законной гордости. Он не знал, что отборочная комиссия признала их с напарником годными к полету, что это первый и последний старт в его жизни, что остальные 18 его товарищей не полетят в космос уже никогда...
Их положили в кресла. Щелкнули ремни.
Лязгнули и закрылись стеклянные крышки двух персональных капсул. Сначала по ту сторону крышки улыбались и махали руками сотрудники Центра. Потом капсулы подняли на борт спутника, и 484-й остался один. Теперь, задрав голову, он мог видеть только перекрученные провода да кусок обшивки.
Тело его облегал белый скафандр, с плеч ниспадала сетка-плащ, мешающая дотянуться до проводов, вставленных в отверстия железной тюбетейки, и отсоединить их от датчиков. Впрочем, хорошо, что сетка не мешала работать и чесать за ухом...
Старт! 484-го вдавило в кресло, начались перегрузки. Но он не испугался, не пытался выпрыгнуть из кресла. Он не раз проводил в капсуле долгие часы еще там, в Центре. И поэтому знал, что в конце концов ремни ослабнут, с креслом его будут связывать лишь эластичные тяжи костюма, он сможет двигать руками, а из подведенной прямо ко рту трубки можно будет поесть вкусную витаминизированную кашу и попить сок.
Через пять часов перегрузки действительно закончились, ремни ослабли. Заурчал моторчик, подающий пищу в трубку. Но 484-му было не по себе, и он с нескрываемым отвращением отвернулся. Моторчик послушно замолчал. А он, от природы сутулый, с согнутой в дугу спиной (за нее в Центре его дразнили Пушкиным), еще долго изо всех сил прижимался к прямой спинке кресла, стараясь найти хоть какую-то опору.
Есть, пить и работать он начал только на десятом часу полета. Тогда перед ним загорелось хорошо знакомое табло с лампочками- «мишенями». И он стал гасить их, руками дергая за рычажки и ногой нажимая на педаль. Получалось неплохо. Особенно руками — тут он успевал молниеносно реагировать на каждый загорающийся огонек. Педаль слушалась хуже. Он не видел ее, работал на ощупь, с ошибками, но не огорчался — упорно гасил «мишени» и пил поощрительный сок из трубки. За каждым его движением следили специалисты Центра. Его игры с табло позволяли им выяснить, насколько условия невесомости влияют на координацию движений космонавта.
Напарник 484-го оправился после перегрузок лишь на следующий день. Однако принялся за работу с таким рвением, что на третьи сутки сломал тренажер — выдрал с корнем покрывающую табло алюминиевую фольгу. Потом в бешенстве бил руками по пульту, пытался сгрызть кусок фольги, но все было напрасно. Тренажер так и не заработал.
До конца эксперимента он не получал поощрительного сока и явно скучал...
Полет длился 19 дней. Накануне Рождества они благополучно приземлились в намеченном месте. Их снова погрузили на самолет и вернули в Центр. А через две недели напарник, 357-й, погиб. Это была трагическая, нелепая случайность. Выходя из-под наркоза после операции по съему датчиков, космонавт закашлялся, поперхнулся, содержимое желудка попало в легкие, и ученые оказались бессильны ему помочь.
На пенсии Последнее время 484-й почти не работает.
Он проходит адаптацию и послеполетные обследования. На досуге любит поиграть с компьютером. Как только запускается программа, герой космоса светлеет лицом и начинает быстро-быстро, мелкими и очень точными движениями дергать джойстик.
С нечеловеческой быстротой 484-й накрывает черным крестом движущийся квадрат.
Каждые 20 секунд радостное компьютерное трам-пам-пам возвещает о победе высокоразвитого существа над неодушевленной машиной. И он, наигравшись, оставляет компьютер и принимается бегать по своему боксу. Из угла в угол, все быстрее и быстрее, пока не накатывает волна усталости. Тогда герой останавливается, почесываясь усаживается в углу и погружается в дрему.
Если бы 484-й мог задуматься о будущем, предстоящая разлука с Центром, может, и огорчила бы его. Но, что греха таить, космический герой даже не знает, что будет, когда с него снимут железную шапку, голова его снова обрастет густым жестким волосом и он станет похож на любого другого своего соплеменника.
Между тем, судьбы космонавтов после полетов складываются по-разному. Один из самых первых, например, по просьбе Фиделя Кастро, поселился на Кубе, где до конца своих дней был окружен вниманием и пользовался заслуженной популярностью. Другие возвратились на родину, на юг, в родное племя.
Привыкшие подчиняться только сотрудникам Центра, они без труда становились там альфами и быстро забывали о своей героической юности. Они не переписываются, не дружат семьями, не проводят встреч ветеранов и не говорят бывшим коллегам: «А помнишь?..» Потому что у обезьян не принято писать друг другу письма и предаваться воспоминаниям.
ЕКАТЕРИНА КОСТИКОВА

Из истории обезьяньей космонавтики
Первую обезьяну в космос запустили американцы. В 1969 году на орбиту вышел макак-неместрина Бони. На третьи сутки Бони почувствовал себя плохо, на пятые спутник посадили, но спасти космонавта не удалось. Для американской космобиологии гибель Бони оказалась ударом. Общественность ужаснулась: виданное ли дело — живое существо принесено в жертву науке.
Дело получило широкий резонанс. Дошло до обсуждения проблемы в Конгрессе. И хотя полностью запретить опыты на обезьянах сенаторы не решились — тогда бы пришлось прикрыть всю американскую физиологию, — космические исследования с привлечением приматов запретили. Поэтому с момента зарождения советской обезьяньей космонавтики американцы проявляли и проявляют к ней пристальный интерес. Помогают деньгами, присылают в Россию своих специалистов.
Между тем, первый советский биоспутник «Бион-1» вышел на орбиту только в 1973 году. Членами его экипажа были яблочные мушкидрозофилы, цыплята, черные жуки и крысы. В следующие 6 лет на орбиту вышли еще 6 подобных спутников. По результатам исследований была разработана система профилактики негативного влияния невесомости на организм.
Но все же идеальным объектом для космических исследований ученые признали обезьяну, организация нервной системы и системы кровообращения которой близка к человеческой, а продолжительность жизни — примерно в 4,5 раза меньше, так что 20 суток, проведенных обезьяной на орбите, вполне можно приравнять к 3-месячному полету космонавтов-людей.
В 1978 году группа московских ученых во главе с руководителем проекта профессором Газенко отправилась в Сухумский обезьяний питомник (сейчас отряд в основном комплектуется за счет питомника Адлерского). Из многих видов обезьян космобиологи выбрали резусмакаку: она сообразительна, достаточно вынослива, для того чтобы приспособиться к экстремальным условиям, и к тому же невелика и неприхотлива по сравнению, например, с павианом.
В Сухуми для института отобрали 20 самцов-двухлеток (по обезьяньим меркам — тинейджеров) — самых активных, сообразительных, адаптивных. Летом 1983 года на очередном «Бионе» улетели в космос две первые советские обезьяны — Бион и Абрек. С тех пор на орбите побывали еще 12 резус-экипажей. Все они успешно выполнили программу полетов и благополучно вернулись на Землю. Последними были 484-й (Лапик) и его погибший напарник (Мультик). По результатам наблюдения за ними ученым удалось установить причины и механизм возникновения так называемой болезни движения (тошнота, головокружение, нарушение координации движений, пониженная работоспособность на первом этапе полета). Сейчас ведутся работы по созданию системы профилактики и лечения этой болезни.
Журнал «Столица», номер 04 за 1997 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 0
Номер Столицы: 1997-04
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?