•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Рублевка. Часть 2, народная

В прошлом номере занудный и ленивый журналист Мостовщиков вымучивал из себя публикацию о том, кто, как и зачем охраняет Рублево-Успенское шоссе, правительственную трассу, вдоль которой отдыхает в своих особняках высшее руководство страны и самые состоятельные ее граждане. Поскольку про главную дачную дорогу страны редакцией решено напечатать своего рода сериал, сегодня вам придется читать очередное произведение означенного автора, в котором он пытается выяснить, как живут на Рублевке простые граждане, которых угораздило здесь родиться или получить работу.
Ну что, я подумал, писать, что ли, опять про новых русских? Нет, я, конечно, грешен. Про новых русских люблю. Но они уже и без моей помощи стараниями соотечественников теперь похожи на помесь Василия Иваныча с чукчей, каковая помесь с оголенной шашкой сидит в джакузи, а в нее (или в него?) врезается мужик на «Запорожце».
Поездил я по Рублевскому шоссе.
Джакузи там есть, это правда. Но я вот что решил: давайте я пока лучше про тетю Любу, которая торгует дровами, про маньяка-убийцу, который работал педагогом в средней школе в Успенском, и про простого милиционера, который за прошлое лето заработал на Рублевке 40 тысяч долларов США.


Вы как, не против? Ну тогда поехали.
Тетя Люба Тетя Люба помещается на Рублевке в самом начале деревни Бузаево. Это вы уже проедете Барвиху и Жуковку с их министерскими и генеральскими дачами, модным рестораном «Царская охота» и дачей покойного монгольского руководителя Юмжагийна Цеденбала. Потом еще там будет поворот на Ильинское и Петрово-Дальнее с бывшими домами отдыха Совмина СССР за зелеными заборами, а также поворот на нынешнюю дачу Бориса Ельцина в девятых Горках. Но зато вы еще не доедете до Николиной Горы, где селится русская культурная интеллигенция — братья Михалковы; пианист Петров; альтист Башмет; продюсер «Аквариума » Александр Липницкий; потомки авиаконструктора Туполева, диссидента Карпинского; актеры; писатели; композиторы и другие прославленные работники культуры.
Словом, где-то там, посреди указанного разнообразия, будет табличка «Бузаево». А сразу за ней — особняк тети Любы. Только ничего не перепутайте. Табличка.
Справа какое-то то ли армянское, то ли чеченское кирпичное представление о четырехэтажном счастье. А слева как раз особняк.
Ну, не особняк, конечно, а будем говорить так — желтый одноэтажный деревянный дом 1907 года постройки. Дом окружен престарелым деревенским штакетником, а перед хлипкой калиткой стоит табуретка с березовыми дровами для каминов. А уж перед табуреткой обязательно стоит сама тетя Люба. Потому что она же неусыпно продает эти дрова на режимном Рублево-Успенском шоссе.
Дрова у тети Любы идут по 15-20 тысяч за небольшую вязанку, что является ее персональным ноу-хау на всей территории небольшой деревеньки Бузаево. Этот бизнес тетя Люба сама придумала года два назад. Как раз когда поняла, что по Рублевке ездит множество желающих топить камины и жарить шашлыки на берегу Москвы-реки, невдалеке от так называемого дипломатического пляжа, где в мелкую и холодную столичную речку когда-то ходили погружаться со своих дач дипломаты, а теперь погружаются все, кому удалось построиться на Рублевке.
Тетя Люба делает так: покупает для любителей каминов и шашлыков машину бревен за 350 тысяч рублей (благо с местных новых русских строек водители грузовиков крадут дерево часто и охотно).
Потом вместе с внучкой пилит и колет дрова, кладет на табуретку у калитки и продает. Кто именно их покупает, тетя Люба особенно не интересуется.
— Ездят на джипах, пойди их разбери, — говорит она, поправляя на себе шубу из какого-то экзотического зверя. — Я их никого не знаю. А-а-а, нет, вру. Ельцина знаю. Вон он тут недалеко живет. Но он, правда, дров у меня еще не брал.
Впрочем, даже без помощи главного дачника страны дрова на Рублевке берут хорошо.
Поэтому в деревне тети Любино ноу-хау получило практически повсеместное распространение и всенародную поддержку. Почти каждая из восьми постоянно живущих в Бузаево семей, состоящих, по словам тети Любы, из одних старух, теперь тоже старается приторговывать деревянным энергоносителем.
Сама тетя Люба себя старухой не считает.
Внешне ей хорошо за шестьдесят, но держится бузаевская бизнесвумен бодро и с юмором. Скажем, тете Любе довольно давно не интересен тот факт, что ее дом стоит на самой элитной трассе страны. Она живет здесь с рождения и давно привыкла к черным машинам с мигалками и гражданам в штатском, которые бродят по шоссе и разговаривают с фонарными столбами по телефону. В свое время это было даже удобно. Выйдешь, говорит тетя Люба, на дорогу, молодая такая и красивая, остановится Анастас Микоян в «Чайке» и до работы в Москву подбросит.
Бесплатно.
— Он вежливый был, этот Микоян, — вспоминает тетя Люба руководство прошлых лет. — Не то что джипы нынешние: туда-сюда, туда-сюда. А Микоян-то проедет мимо, потом, глядишь, машина остановится и назад.
Что вы, говорит, девушка, стоите? Может, подвезти вас? Нынешние джипы на тетю Любу не клюют, поэтому она их недолюбливает. То есть ей просто на них наплевать, поскольку отношения с властью у бузаевской гражданки всегда были демократичными, независимыми и деловыми. Она служила в Москве переплетчицей в каком-то почтовом ящике и еще в приснопамятные застойные времена получала больше 300 рублей в месяц, не хуже замминистра. Как раз когда в моду в Москве вошло ксерить книжки и отдавать их в переплет, тети Любины заработки стали еще больше и она вышла из партии.
— А посчитала, что слишком много надо взносов платить, и сдала партбилет, — объясняет гражданка свой политический демарш. — Жалко денег стало. Чего, подумала, я эту партию кормить-то буду? Партия вскоре не вынесла вероломства тети Любы и скончалась в мучениях. А тетя Люба от этого стала миллиардершей. Фамильный тетин деревянный дом при демократах внезапно оказался на земле, которая стоит около 8 тысяч долларов за сотку. Такой земли у тети Любы довольно много, и она как-то даже собиралась ее продать в целях дальнейшего повышения личного благосостояния.
Трудность только в том, что никто ведь у нее не покупает. Через землю тети Любы проходит газопровод, и строить на ней можно только курятник или изящный павильон для произрастания помидоров. А оно кому теперь надо? Даже своих кур тетя Люба порезала, поскольку с ценами на современное куриное питание яйца в Бузаево выходят золотыми.
Новая русская тетя по этому поводу, впрочем, смертельно не страдает, ибо, как уже было сказано, она — подлинный демократ.
— Вот работала у них на стройке сторожем, — говорит гражданка, показывая на модные коттеджи, растущие вокруг ее семейного владения. — Раз в неделю сходишь поглядеть, все ли в порядке. Если есть чего украсть, можно и почаще заглянуть. И хорошо...
И хорошо. И каждому свое. Тете Любе от этой жизни, как я понял, все-таки досталось немало: дом на элитном шоссе, немножко Анастаса Микояна, внуки, березовые дрова, а также семь кошек и четыре собаки, которые сбрелись к ней жить со всех окрестных строек. Ей этого добра хватает. Она теперь продает дрова, вспоминает Микояна, кормит собак и кошек — и плевать хотела на главную режимную трассу Российской Федерации.
А мы ей мешать не станем, поскольку нам же еще надо посетить среднюю школу в деревне Успенское.
Средняя школа Успенское по сравнению, скажем, все с той же Жуковкой или Бузаево будет, конечно, подальше от Москвы. Но местность от этого здесь не становится менее увлекательной.
Все-таки рядом Николина Гора, пансионат «Сосны» Управления делами президента, а также главная контора знаменитого конного завода, в конюшнях которого мирно проживают лошади, подаренные высшему руководству Родины братскими народами планеты.
Как раз напротив этой конторы и стоит средняя школа села Успенское.
Учебному этому заведению больше ста лет.
В вековой истории школы, правда, не значится особо громких событий: сюда не приходил пешком обучаться Михаил Васильевич Ломоносов, а местные деревенские ученики не изобретали электричества. Из самых знаменитых выпускников на сегодня известен только телевизионный журналист Дроздов, работник передачи «В мире животных». О других судьбоносных вехах в школе напоминает только одинокий стенд, на котором имеются мутные фотографии каких-то внеклассных мероприятий пятилетней давности и нанесенная через трафарет надпись красной масляной краской: «Нашей школе — 100 лет».
Однако скромное подмосковное учебное заведение, которое учит жизни 400 мальчиков и девочек из окрестных деревень, нельзя все же считать таким уж простецким. Не так давно школе, скажем, понадобилось улучшить медицинский кабинет оборудованием, и директор Татьяна Ивановна Баканова написала об этом письмо сразу на Старую площадь. И аккуратно через неделю оттуда пришел ответ с обещанием помочь.
— Ну вы же понимаете, нас стараются не обижать, — объяснила мне тонкости Татьяна Ивановна. — Здесь кругом отдыхает руководство, знаменитости, и о нас немного заботятся.
Вообще, как я понял, на Рублевке исторически принято заботиться о детях и милиционерах. Скажем, в 7-й отдел ДПС ГАИ, обслуживающий Рублевку, в свое время с творческими беседами приезжал с Николиной Горы Никита Михалков. Он показывал милиционерам свои фильмы и делился секретами мастерства. С той же программой Никита Сергеевич посещал и успенское ученическое детство. Но в последнее время что-то перестал. Не очень часто стали заглядывать в школу певец Ножкин, а также актер Кузнецов и популярный певец, тот что «есть только миг», Анофриев, проживающие неподалеку.
— Деньги зарабатывают, наверное, — предположила директор. — Сейчас все деньги зарабатывают, такие времена. А какие были времена! Татьяна Савельевна, вы помните какие были времена? Татьяна Савельевна Сильченкова помнит разные времена. Не зря же она в успенской школе служит учителем истории. Она об Успенском может рассказать много историй, в том числе и страшных. Например, особо страшная повествует о походе пионеров и школьников на дачу к детскому поэту Сергею Михалкову за книжками.
Дело давнее, но Татьяне Савельевне почему-то запомнилось. Поэт Михалков пообещал как-то успенским детям книжек. Молодому поколению по этому случаю раздали барабанов и знамен, повязали на шею галстуков и строем повели к даче литератора. Подув у ограды в дудки и побив в барабаны, пионеры и школьники принялись ждать. Но Сергей Владимирович лично к детству не вышел — то ли его на даче не было, то ли занятость случилась большая. Вышел поэтому дворник и под колыхание знамен передал приготовленные для школы книжки.
Когда манифестация вернулась в Успенское, коробки раскрыли. Но в них оказались не сказки, а запрещенные книги, изъятые советской властью из библиотек. Татьяна Савельевна сейчас описывает свои ощущения взмахами рук и глубокими вздохами, а тогда она чуть не умерла от ужаса. Ей, видимо, представлялись скорые аресты и прочие репрессии. И еще с детьми как-то неудобно вышло. Запрещенную литературу поэтому в школе тихо уничтожили. А зря, наверное.
Книга — она ведь источник знаний, пускай и запретных.
Ну да что ж теперь? Хорошо хоть обошлось без жертв. Как, впрочем, и в той истории, когда в Успенской школе полгода исправно служил педагогом подмосковный маньяк Сергей Головкин, убивший в десятых Горках 17 мальчиков. Убийцу Головкина власти арестовали года три назад, но до этого он успел немного потрудиться в Успенском на ниве просвещения.
Маньяка прислали в школу с конезавода, где он работал техником, учить тайнам коневодства деревенских девочек. Тогда была еще такая научно-производственная концепция: мальчиков с детства приучать к тракторам, а девушек — к лошадям. Так убийца Головкин зарекомендовал себя в Успенском тихим старательным лошадиным педагогом, не лишенным чувства юмора.
— Я даже помню, как приношу я в учительскую фоторобот, который мне выдала милиция и показываю всем. А он, Головкин, смотрит на него и смеется, потому что там был нарисован какой-то совершенно другой мужчина с бородой, — вспоминает директор. — И вот на тебе. Маньяк оказался.
После воспоминаний о местных рублевских ужасах педагоги как-то сразу перешли к общечеловеческой тематике и взялись за обсуждение современной нравственности. Нравственность у них выходила неоднозначной. То есть преподавательница истории Татьяна Савельевна констатировала гибель основных моральных устоев общества, мотивируя тем, что даже писатели на Николиной Горе стали мусорить в лесу и у себя на дачах, чем погубили родную природу. Теперь ее даже неудобно показать иностранным делегациям. Директор же Татьяна Ивановна возражала коллеге словами: — Да бросьте вы, Татьяна Савельевна, своих писателей. Всю жизнь они тут мусорят. Вы что, не помните, как мы им в свое время школьников на уборку участков отправляли? Так что чего уж тут говорить.
В конце концов малый педсовет пришел к выводу, что времена на Рублевке все-таки изменились. Сплошной теперь выходит здесь эгоизм — каждый за себя. Раньше советская власть хоть подметала дороги, завозила свежий гравий, и по нему гуляли больные академики из соседней клиники Академии наук СССР. Подойдет, бывало, такой академик к школе, отругает подростков за курение, а потом прочтет в классе лекцию на интересную тему. Что ему, жалко было, что ли? Все равно лечится.
Теперь же все заняты только личным благосостоянием. А директор же конезавода, по свидетельству очевидцев, наоборот, горько пьет. Свежий асфальт не кладут, больных академиков не стало, подростки курят, не признавая авторитетов.
Я, кстати, в тревоге за будущее нации спешно поблагодарил педагогов за интересную беседу и специально пошел в больницу, поискать бродячих академиков и спросить, отчего не заходят они теперь в местное учебное заведение. Элитная успенская больница Академии наук РФ оказалась расположенной в красивом, но побитом временем имении, последним частным владельцем которого был российский промышленник, брат Саввы Морозова Сергей. Однако академика я и вправду не обнаружил там ни одного.
Нашел только больничного методиста по физической культуре Владимира Макарова, который в своем служебном спортивном кабинете варил суп при помощи ведерного кипятильника. Вокруг методиста, как в кинотеатре, были рядами расставлены стульчики для лечебного сидения и катания по полу ногами гладких деревянных палочек, похожих на скалку. Видимо, это специальная такая процедура для скорейшей реабилитации ветеранов науки. Но никто не реабилитировался — на стульчиках тоже было пусто.
— А где нынче научная интеллигенция? — спросил я методиста.
— Так закрываемся же на ремонт, — уклончиво ответил он. — Здание старое, требуется обновление. Кто же сюда поедет? — А когда отремонтируетесь? — поинтересовался я конкретикой.
— Это сложный вопрос. С деньгами, сами знаете, сейчас трудно. Даже академикам. Вы теперь извините, меня ждет мой обед, — с этими словами методист вернулся к супу.
Из больницы я специально возвращался мимо школы. Подростки за ее углом явно собирались курить.
— Сигареты есть? — спросили они меня.
— Не курю, — соврал я, пытаясь хоть отчасти заменить новому поколению больного академика, Никиту Михалкова и певца Ножкина одновременно.
— Ну и дурак, — сказало мне на это новое поколение. И наверное, была в его словах доля истины.
Милиционер Надо сказать, не шибко я по этому поводу и расстраиваюсь, поскольку меня примиряет с жизнью история про милиционера, с которым я познакомился. Милиционер принял меня за человека и оказался первым в моей жизни работником правоохранительных органов, который прямо и открыто сказал мне, что прошлым летом заработал на Рублевском шоссе, которое он стережет в качестве сотрудника ГАИ, 40 тысяч долларов США.
В знак искренней признательности за это откровение я не стану называть настоящего имени и должности этого человека, а также координаты деревни на правительственной трассе, где он сейчас достраивает себе скромный загородный домик. Всю эту конфиденциальность я затеваю не оттого, что милиционер меня об этом просил, поскольку скрывает свои страшные противозаконные повадки. Деньги он как раз заработал себе честно. Просто, как я понял, режимные рублевские гаишники не очень любят сообщать широким слоям населения, что в свободное от службы время они подрабатывают охранниками или даже строителями местных особняков.
Наш человек и милиционер, впрочем, начал подрабатывать на Рублевке еще в те времена, когда ни о каком новом русском строительстве здесь не было и речи. В личные выходные он полол свеклу и окучивал картошку в местном колхозе, чтобы получить небольшой садовый участок, который тогда разрешалось выделять горожанам под их крыжовник и укроп, но при условии, что они выдающимся трудом докажут свою трепетную любовь к земле. Милиционер отдал свой почетный человеческий долг селу, обработав в общей сложности несколько километров свеклы, за что колхозники нарезали ему землицы в садово-огородную собственность.
Примерно таким же способом участки на Рублевке получили многие сотрудники 7-го отдела ДПС ГАИ, отвечающие за движение по правительственной трассе. По нынешним временам, когда земля в этих краях стала стоить от 4 до 8 тысяч долларов за сотку, можно считать, что работникам свистка и фуражки она досталась практически задаром и сделала их к сегодняшнему дню уже не милиционерами, а миллиардерами. Но, как говорит в таких случаях моя единоутробная теща, везет тому, кто сам везет.
Новый русский милиционер не остановился на достигнутом и, как каждый сознательный собственник, стал закрепляться на отвоеванной у жизни территории. Строительный бум на Рублевке, начавшийся пару-тройку лет назад, дал ему возможность развернуться. Милиционер нанимался рыть бассейны, утеплять стены, варить решетки на окна и заборы. В результате только за прошлое лето он, как и было сказано, заработал 40 тысяч североамериканских рублей.
Теперь у него есть фотоаппарат «Полароид», которым он снимает различные стадии строительства собственного кирпичного дома.
— Вот здесь у меня уже крыша стоит, а тут, гляди — уже застеклили, — говорил он мне, демонстрируя у себя в городской квартире семейный альбом и наливая мне в рюмку водки.
— Я за рулем, — гордо отвечал я работнику правительственного дорожного порядка, косясь, впрочем, на закуску и фотографию одновременно.
— Это все фигня, — горячо возражал он мне. — Я же гаишник, я тебя научу, как надо себя вести. Выпиваешь сто граммов, как следует обедаешь — и через два часа ни одна экспертиза тебя не возьмет. Понял? Но не это главное.
— А что главное? — интересовался я.
— А то, что работы сейчас на Рублевке мало. Все, кто хотел построиться, почти построились, и что теперь делать — неизвестно. Заказов нет. А мне же еще надо хозблок ставить. Где деньги брать? — Думаю, надо, тем не менее, жить, — философски заметил на это я, постепенно входя во вкус новой теории трезвости за рулем.
— Аи правда.Что-нибудь придумаем, — сказал новый русский милиционер, налил себе, выпил и стал собираться на службу — стеречь главную дачную трассу страны.
Стал собираться и я. По дороге, как это водится у журналистов, немного думал. Думал о том, становится ли мне понятней и ближе Рублево-Успенское шоссе оттого, что я узнаю про его население новые подробности? Эта дикая смесь из дачи Ельцина, дров тети Любы, маньяка Головкина, кинематографиста Михалкова, больных академиков и состоятельных милиционеров греет ли мне душу? Или же мне решительно наплевать? Так ведь поначалу ничего и не придумал, а мучился. А потом решил: чего я мучаюсь-то? Это ж Родина моя.
СЕРГЕЙ МОСТОВЩИКОВ
Журнал «Столица», номер 04 за 1997 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 3
Номер Столицы: 1997-04
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?