•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Бедлам: Записки практикующего психиатра

Мы надеемся, что с нашей помощью Москва уже познакомилась с Петей Каменченко. Раньше человека и психиатра Каменченко знали в основном московские рок-музыканты, которых он по дружбе спасал от запоев и депрессий. Теперь в 1 «Столице» Петя пишет о наркотиках и о том, как не стоит их употреблять. То, что мы предлагаем вам сейчас вряд ли поможет бросить пить или заменит настойку пустырника. Это просто отдельные истории, их у Пети много. Нам кажется, что, прочитав их, вы, возможно, немного по-другому станете относиться к тем людям, которых принято считать сумасшедшими. Это полезно, потому что никогда ведь нельзя с уверенностью сказать, кто из нас, в конце концов, ненормальный. Можно, конечно, спросить у Пети. Но он ведь не сознается. Доктор, он и есть доктор, что с ним поделаешь.
В 1537 году Вифлеемское аббатство в Лондоне было превращено в дом для умалишенных. Для того чтобы как-то прокормить несчастных сумасшедших, вскоре туда за умеренную плату стали допускать публику. В течение трехсот лет зрелище считалось презабавным и весьма поучительным. Название нового развлечения — Лечебница имени Марии Вифлеемской — лондонцам показалось слишком длинным, не понравилось и постепенно стало произноситься просто и коротко — Бедлам.
За четыре с половиной столетия, прошедшие с тех пор, бедламы повсеместно превратились в психиатрические больницы, однако попрежнему вызывают у обывателей немалый интерес. Знающие род моих занятий друзья и знакомые часто просят сводить их в сумасшедший дом или, по крайней мере, рассказать что-нибудь любопытное.


Вот несколько историй.
Федя Работая врачом-ординатором в одном из мужских отделений 15-й городской психиатрической клинической больницы, я познакомился с Федей. Федя жил в психиатрической больнице давно. Привезли его из интерната на лето, да так и забыли забрать назад. Потом интернат расформировали. Половину Фединых документов кто-то потерял.
Восстанавливать их никому не хотелось. А Федя тем временем стал в отделении всеобщим любимцем: охотно мыл пол в палатах, помогал нянечкам убирать за больными, таскал с буфетчицами тяжелые бачки с пищеблока.
Так и прижился, помогая выполнять отделению план по койкодням. От буйных больных Федя старался держаться подальше, тихих не обижал. Постоянных друзей у него не было, разве что Нина Никитична?— пожилая, страдающая полнотой и одышкой нянечка, приезжавшая на работу из Серпухова. Читать Федя не умел. По телевизору смотрел только мультики, потому что другие передачи понять не мог и ему становилось скучно. А приятнее всего было посидеть с Никитичной в буфете после отбоя, попить сладкого чаю с домашними пирожками.
В марте в отделение прислали на военную экспертизу целую группу подростков. Они носили красивую одежду, громко смеялись после отбоя и даже курили прямо в палатах, несмотря на строгий запрет самой Заведующей. Во время обходов экспертизники вели себя дерзко: называли больницу тюрьмой и требовали свободы. Они, вообще, знали много непонятных для Феди слов. Федя был от рождения олигофреном и мог понять только то, что имело конкретный смысл, любые абстрактные понятия были для него недоступны. А свобода, как не крути, категория абстрактная.
Феде хотелось узнать, чего же так не хватает этим умным, сытым, хорошо одетым людям. Набравшись храбрости, Федя спросил парня ' с рыжей челкой и серьгой, почему-то в одномухе: «Где эта свобода находится?» В ответ парень подвел его к окну и показал пальцем на серый бетонный забор больницы: — Вот, прямо за забором. Нужно только перелезть и... свобода.
Понял, придурок? Федя не понял, но расспрашивать дальше постеснялся.
Три дня спустя Федя шел с Никитичной на кухню за обедом. С обеих сторон от дорожки, расчищенной от снега алкоголиками из 23-го отделения, были глубокие сугробы до самого забора. Забор. Федя бросил бачок и побежал. Бежал он, спотыкаясь, неловко размахивая руками.
Но ему казалось, что он летит. Никитична поняла мгновенно — побег.
И стала преследовать. Но увязла в снегу и быстро задохнулась.
В отчаянии Никитична выхватила из кармана ключ и, направив на бежавшего к забору Федю, закричала: «Стой, стрелять буду!» И случилось невероятное. Неуклюже подпрыгнув, Федя упал лицом в снег и остался лежать, закрывая голову руками. Несколько минут спустя Никитична уже сидела на Феде верхом. Тыча ключом в Федин затылок и спину, срывающимся от возбуждения голосом она кричала: «Только пошевелись, сволочь, убью!» Федя задыхался от слез и ужаса. «Не нада-а!», — визжал он. От корпуса на помощь Никитичне уже бежали возвращавшиеся С прогулки экспертизники.
В больнице случившегося не заметили. Никитичну в оделении поблагодарили за находчивость, а в конце года выписали премию в 20 рублей.
Феде врезали сулфу (сульфазину — «Столица»). А я часто вспоминаю эту историю про свободу и рассказываю ее друзьйм, вставляя умные и непонятные слова: подсознание, архетип, бессознательное...
Пустынька В старину помешанных называли блаженными, считали, что они ближе к Богу. Охотно селились они при церквях и монастырях, видимо, чувствуя особую благодать этих мест. Люди их не обижали, жалели, ухаживали за ними и от этого сами становились проще и чище.
И тем самым — ближе к Богу. Многое изменилось с тех пор у людей.
А у помешанных практически ничего, может быть, только буйных среди них поубавилось.
В начале лета 1985 года мы вчетвером на двух байдарках сплавлялись по реке Онеге, пересекающей с юга на север Архангельскую область. Шли 400 километров. Стояли белые ночи. Солнце практически не садилось, и, утопив в первый же день часы, мы скоро потеряли всякий счет времени. Места были совершенно безлюдные — ни собака не залает, ни мотор не заработает, даже самолетов не было слышно.
И вот дней через десять сплава мы подошли к опасному порогу Мертвая голова. Судя по карте (а ничего лучше туристской схемы Архангельской области в масштабе 1:1500 000 у нас не было), где-то рядом находился загадочный населенный пункт с многообещающим названием Пустынька. Выскочив из-за поворота реки, мы услышали рев большого порога, а затем и увидели его в полукилометре впереди. По правому берегу стояло несколько целых домов монастырской постройки и среди них удивительная, ни на что не похожая деревянная церковь с бочковидной кровлей. Чтобы не втянуло в порог, причалили к каменистой косе. И вскоре были окружены странными существами.
Существа эти, безусловно, казались людьми, но вели себя как-то уж очень необычно. Они возбужденно бегали по берегу, неловко размахивали руками, притопывали, что-то лопотали на непонятном языке. Выглядели они еще чуднее. Наряжены были в одинаковые халаты и башмаки, остриженные коротко, почти наголо. Невозможно было сразу определить их пол или возраст. В дополнение ко всему среди них прыгали и рычали несколько здоровенных лохматых собак. Напуганные еще в Москве рассказами о скитах и раскольниках, мы отступили к лодкам, вооружившись веслами и топором.
Однако агрессии или угрозы в поведении странных людей не чувствовалось. Большинство из них скорее даже сами побаивались нас.
Постепенно успокаиваясь, я начал улавливать что-то очень знакомое в окруживших нас существах, И вдруг понял: да это же просто психи.
Обыкновенные сумасшедшие. В тайге. За десятки километров от ближайшего жилья.
Приосанившись, я снова стал доктором-психиатром.
«Так, на что жалуетесь? — громко обратился я к пациентам. — Где дежурная сестра? Почему больные шумят?»
Существа притихли и виновато закивали друг на друга, видимо ища зачинщиков. Собаки завиляли хвостами и перешли на мою сторону. В это время негромко зазвонил церковный колокол. Больные послушно затрусили, на звук. Наступало время раздачи таблеток. Я последовал за ними.
Небольшой, старинного литья колокол висел во дворе, под навесом. Звонила пожилая женщина в чистом белом халате.
— Здравствуйте, я врач-психиатр из Москвы. А вот то — мои коллеги, — я показал пальцем на троих оборванцев отчаянно выгребавших из потока.
— Очень рада, я старшая сестра, Вероника Матвеевна. Мы вас не ждали, но все равно очень рады, — женщина была искренне приветлива. — Не волнуйтесь, можете все на берегу сложить, они ничего не тронут. Пойдемте, вы, наверное, проголодались. Когда будете больницу смотреть? Так мы попали в эту удивительную больницу, оказавшуюся архангельским областным интернатом для психохроников. Здесь постоянно находилось около ста женщин и примерно десять мужчин с глубокими и необратимыми психическими расстройствами, которые в медицине принято называть дефектом или приобретенным слабоумием. Вылечить их было нельзя, родственники от них отказались, вот и отправили их подальше, с глаз долой. Но жилось больным не так уж и плохо. Снабжали больницу вертолетом или по зимнику. Снабжали вполне сносно. Были они всегда сыты, опрятно одеты.
Днем больные обычно гуляли по небольшой территории между рекой и Аесом. Или собирались на церковном крылечке. Собаки присматривали, чтобы они не уходили далеко в лес. Нам рассказали, что однажды, лет за пять до нас, двое больных ушли в тайгу, да так и пропали. Может быть, их задрал медведь. А может, и нет.
С больными в Пустыньке обращались хорошо. Персонал состоял из знакомой нам старшей сестры и шести девочек, выпускниц Калининградского медучилища. По распределению их направили в Архангельск, а там, не долго думая, послали в Пустыньку.
Ключница была выбрана из больных. Очень ответственная олигофренка Матреша должностью своей гордилась и ни разу не потеряла ключей. Вскоре я узнал, что в Пустыньке есть и врач. На просьбу свести меня к нему Вероника Матвеевна отвечала, что доктор тоскует по жене, работающей гинекологом в какой-то другой Пустыньке, на другом конце Архангельской области, поэтому всегда грустный и выпивший.
На следующее утро, возвращаясь с реки с зубной щеткой и полотенцем, я увидел сидящего на намытых водой бревнах еще более косматого и небритого, чем я сам, мужика. Мужик был в телогрейке, валенках с галошами и с баяном. Играл он «Амурские волны». Подумав, что это один из больных, живущих здесь в подмогу женщинам, я громко и с расстановкой поздоровался: «Здравствуйте, как ваше здоровье». Мужик что-то пробубнил, но от «Амурских волн» не отвлекся. Вернувшись в дом, я опять спросил о докторе. Одна из девочек кивнула в окно: «Да вон он сидит, на баяне играет. Только вряд ли он с вами говорить будет. Грустный он у нас ». Так и не пообщались мы с грустным доктором.
Пробыли мы в Пустыньке два дня, а потом стали сплавляться к порогу. Мы уже отошли километра на два, как вдруг увидели бегущих за нами по берегу, спотыкающихся, машущих руками и кричащих людей. Матреша бежала впереди всех, вытянув одну руку вверх. Мы повернули к берегу.
— Что, что стряслось? — Нозычек, — Матреша протягивала одному из нас оброненный где-то нож. — Как зы вы без нозычка-то? — По се лицу текли слезы...
Прошло с тех пор почти двенадцать лет. Были в моей жизни и события важные, и страны экзотические. Только вот в последнее время стала мне все чаще сниться излучина реки, да церковь та удивительная. А среди обычной городской суеты нет-нет да и мелькнут вдруг Матреша и грустный доктор с баяном...
Увлечения У некоторых людей бывают весьма, надо сказать, своеобразные увлечения. Постоянная же психиатрическая практика как ничто другое способствует знакомству с такими людьми. Вот две, на мой взгляд, любопытные истории.
В годы неусыпной и трогательной заботы государства о психическом здоровье любимого населения» а точнее до 1988 года, особенно сильно увлекавшиеся граждане частенько становились клиентами психиатрических больниц. Помню однажды, во время моего дежурства, из приемной Министерства культуры привезли растрепанного мужика с кипами старых и грязных газет.
Мужик был откуда-то из Костромской области, а в Москву привез проект памятника к 50-летию Победы, который он выкроил и склеил из старых газет в натуральную величину. Высота памятника, по его расчетам, составляла около 100 метров. Под присмотром санитаров я попросил его продемонстрировать какой-нибудь фрагмент будущего шедевра.
Примерно через полчаса в приемном покое высилось, кренясь и качаясь, ужасного вида сооружение, по словам пациента, являвшееся частью руки комиссара, сжимающей простреленный фашистами партбилет.
Пользуясь полным отсутствием свободы, патриотизма и пространственного воображения, я немедленно отправил самородка в острое отделение, возможно, лишив тем самым отечественное искусство одной из монументальных его вершин. О чем до сих пор не жалею.
В другой раз знакомство с человеком увлеченным произошло достаточно неожиданно. Как-то вечером зашла ко мне соседка и попросила пообщаться с ее 15-летним сыном, который, по ее словам, держал под кроватью артиллерийский снаряд. Прикинув, что соседкина квартира находится тремя этажами выше и наискосок от моей, я решил, что вряд ли мне грозит непосредственная опасность, но все же пошел.
Мальчик был тихим и славным, в рубашечке с узкими рукавчиками, застегнутой до самой верхней пуговицы. С оттопыренными ушами, неровной челочкой и жирными прыщиками по всему лицу. Звали его Павлик. Перейдя сразу к делу, я спросил, зачем ему, собственно, нужен снаряд? Павлик не удивился совершенно, а ответил, что сам снаряд ему не нужен, но из него, посредством вываривания в кастрюле, он собирается получить горючее для подводной лодки.
— Для какой подводной лодки? — не понял я.
Мальчик вышел в соседнюю комнату и вернулся со стопкой альбомов для рисования. На обложке верхнего было написано: «Павлик Н-в, 6-Б класс ».
— Я придумал ее четыре года назад, она вся деревянная, вот. — И Павлик раскрыл альбом.
Среди детских каракуль мне удалось разобрать что-то субмаринообразное с, видимо, перископом, напоминавшим самоварную трубу.
На остальных страницах были вариации на ту же тему с очень незначительными изменениями. Альбомы за 7-й, 8-й и 9-й классы ничем не отличались от первого. Всего, наверное, было более 100 «чертежей».
— Но деревянная лодка не будет погружаться, — попробовал я проявить компетентность.
— Будет, — уверенно возразил Павлик. — Самолет тяжелее воздуха, а летает. Моя лодка легче воды, поэтому будет в ней тонуть, понятно? А главное, деревянную лодку не засекут пограничники локаторами. Я ведь собираюсь на ней уплыть из СССР.
Дальше Павлик объяснил, что уплыть он собирается не потому, что узник совести, а для того чтобы пГоднять сокровища затонувших кораблей. Где они затонули, он знает из передачи «Клуб кинопутешествий ». Сокровища же ему нужны, чтобы на необитаемом острове создать собственное государство, где никто не будет его мучить, обижать и заставлять ходить в школу.
Прощаясь с мамой в прихожей, я посоветовал ей сдать снаряд в милицию, а сына в больницу. Я подумал, что такого убежденного пацифиста ни в коем случае нельзя отдавать армии, а его увлечения будет вполне достаточно для надежной статьи 4-А в военном билете.
Так оно потом и вышло.
Психоанализ и манная каша Психоанализ был изобретен или открыт (как хотите) венским психиатром Зигмундом Фрейдом на рубеже веков и с тех пор не перестает изумлять своими прикладными возможностями. Мне самому не раз приходилось в этом убеждаться. Вот забавный пример из недавней практики.
Один мой добрый приятель как-то пожаловался, что не любит самолетов. Не то чтобы страх перед самим полетом испытывает или физическое недомогание в воздухе, а какую-то неясную антипатию ко всему процессу в целом. К самолетам, стюардессам, аэровокзалам и т. д. А летать приходится довольно часто, так как занимается он шоу-бизнесом. Такая вот незадача.
Решили мы с проблемой разобраться. Вначале попробовали рациональную психотерапию — безрезультатно. Поглотали таблеточки успокоительные — так себе эффект. Пришлось прибегнуть к психоанализу. Во время одного из сеансов я попросил Игоря вспомнить самое неприятное детское переживание и вот что обнаружил.
Когда моему приятелю было года три-четыре, его родители поверили в необычайно целительную силу манной каши. И на этой почве полностью утратили доброту, великодушие и способность к тонкому сопереживанию. Теперь все достоинства ребенка измерялись количеством съеденной каши. Ел кашу хорошо — получай игрушки, смотри мультики, мажь кота пластилином, зови друзей и т. п. Плохо ел — отдавай игрушки. Выбор не по годам тяжкий, недетский. Ребенок разжимает зубы и пихает холодную, скользкую, ненавистную ложку в рот. Голова поднята, глаза смотрят перед собой.
— Что ты видишь, Игорь? — спрашиваю я приятеля.
— Стенку кухни, — отвечает он.
— Еще. На стене? — Календарь.
— Что на календаре, Игорь? — Самолет! — Игорь поражен. Он смотрит на меня ошарашенно.
— Я вижу самолет! Это календарь «Аэрофлота ». Я правда помню это.
Календарь висел у нас на кухне всегда.
Честно говоря, я ожидал чего-то подобного. Все стало на свои места. Помните, в 70-е годы трудно было найти московскую квартиру, в которой не висел бы на кухне или в прихожей календарь «Аэрофлота». Часто это было самым ярким пятном на стене. Конечно, Игорь уже давно забыл о своей унизительной борьбе с манной кашей, но яркий образ «Аэрофлота», даже вытесненный глубоко в подсознание, продолжал ассоциироваться с чем-то очень неприятным.
Мы смотрим друг на друга и хохочем — со страхом покончено.
Могила психоанализа Психоанализ вечен. В отличие От его изобретателя. И от всех нас, здоровых и больных. Я это так, к слову. Просто вспомнил одну историю. Было это в 1995 году. Я тогда несколько месяцев прожил в Лондоне, изучая английский опыт социальной работы. У меня оставалось довольно много свободного времени, я не был стеснен в деньгах и имел любознательное желание все увидеть. Такое счастливое стечение обстоятельств позволило мне проводить целые дни в этнических закоулках Лондона: афро-карибском Брикстоне, китайском Чайнатауне, ирландском Килбурне, еврейском Голдес Грине. Именно там, на севере Лондона, находится старое еврейское кладбище и колумбарий с прахом Зигмунда Фрейда.
С трудом разыскал я на кладбище сторожа, объяснил, что я психиатр из России и хотел бы отдать дань уважения великому учителю. Не бесплатно, конечно. Корректно пожав плечами, сторож отомкнул фамильный склеп и предложил мне войти. В простенке между двух тусклых окон стояла красивая греческая амфора с привинченной к ней табличкой: «Зигмунд Фрейд». Рядом стояла другая, не такая красивая и поменьше: «Любимая жена Зигмунда Фрейда». Затем еще одна поменьше: «Любимая дочь Зигмунда Фрейда». Далее на полочках были расставлены в вазочках и коробочках прочие многочисленные родственники. Чем отдаленнее было родство, тем меньше становились коробочки и дальше отстояли от главной амфоры. На самых дальних полочках коробочки были совсем уж маленькие и прочесть указание на их содержимое я не мог совсем. С ними соседствовали свободные полочки, предназначенные для еще не умерших родственников. Были они пока без табличек, но тоже совсем маленькие.
Выходя из склепа, я сунул в руку сторожа пару мелких монет и ушел немало удивленным жизнью вообще и странностями психоанализа в частности.
И вот еще одно кладбище. В Тверской губернии. За рекой. Здесь похоронен мой дед. Могилы расположены криво, косо, как попало.
Пройти невозможно, чтобы не наступить на чей-то холмик. Хоронят друг на друга. Как будто места в России мало. Звездочки с башенок поотламывали, крестики приварить поленились. Соседнюю оградку поставили так, что свою уже и не открыть. Везде крапива, бурьян.
Спит кто-то пьяный. Или умер. Двадцать лет приезжаю я на это кладбище, а оградку так и не покрасил. Некогда все. Зато в Париже был и в Лондоне. И много где еще.
ПЕТР КАМЕНЧЕНКО
Журнал «Столица», номер 04 за 1997 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 16
Номер Столицы: 1997-04
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?