•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Покер с Ильичом

Да, вот еще о чем мы забыли упомянуть. А это важная деталь: Москва любит играть в азартные игры. Ей все равно, в какие и на что. Главное — проигрываться до трусов и все равно ставить на кон. Но это не все. Москва еще любит приручать террористов. Иногда обе эти московские страсти слипаются. И тогда выходят исторические игры. Да с такими игроками куда там Достоевскому с его записками известными! Где они теперь, участники того легендарного покера 1969 года, сыгранного в общаге главного здания Московского университета?! Один из них — Ильич, всемирный террорист № 1 — отлеживает нынче бока на парижских тюремных нарах. Другой сгинул в латиноамериканских джунглях, сражаясь за дело товарища Че. Третий — Сергей Юрьенен — эмигрировал лет двадцать назад на Запад, стал известным писателем, перевелся на кучу языков и после долгих странствий остановился в Праге.
Он — последний, кто может еще поведать о той памятной московской партии в покер.
Вот его рассказ, написанный по просьбе «Столицы».
Приятель сообщил новость с этажей общаги МГУ: — Один миллионер в Венесуэле поехал на нашей мумии так, что в честь ее нарек трех своих сыновей: Владимир, Ильич, Ленин. Где старший с младшим неизвестно, а средний приехал учиться к нам. Сын миллионера, представляешь? И даже не к нам в МГУ, а в Лумумбу. Где бьются топорами и блядей выбрасывают из окон. Наши латины — почитатели Онетти, Маркеса и Кортасара — по поводу этого лумумбовца за глаза смеются, но когда Ильич возникает в коридорах зоны, обходить предпочитают стороной.
Кроме одной, которая, как оказалось, любит жить опасно.


Меня озарила догадка: — Не та ли, что поила тебя мать через трубочку? Он уронил голову: — ...баный Ильич! Что он мог еще сказать? Не повезло ему с соперником.
О — Не знаю, что в нем нашла. Не то что на сына миллионера, он даже на городского не похож. Будто вчера спустился с гор.
— Да, — сказал я. — Убили, гады, Патриса Лумумбу...
— Ну это мы еще увидим...
— В окно его выбросить, что ли? — Замани в тигровую ловушку.
Приятная фантазия длилась до конца сигареты. Друг докурил ее до белого фильтра, который раздавил в моей вымытой пепельнице.
— Ладно, пусть живет... Но надо наказать. Поможешь? — Как? Ильич поднялся нам навстречу. Отнюдь не лысый. Магия имени: подсознательно я ожидал сходства. Но никакого, конечно, не было.
Бывший палестинский террорист, а ныне спикер Арафата Бассам Абу-Шариф рассказывает, что, когда Ильич впервые постучался в его дверь в Бейруте, на нем был ладно скроенный костюм и шелковый галстук. Нас он встретил в рубашке хаки и штанах, подпоясанных военным ремнем. Не регулярным офицерским ремнем СА с тяжелой латунной пряжкой, который натирал мне бедра в период домошитых техас, а общемилитарным — без опознавательных знаков.
Происхождение рубашки, защитный цвет которой был сильно разбавлен желтизной, тоже было неясно. Рука у сына миллионера была по-пролетарски мозолистой. Что меня удивило: не у станка же он стоял в университете Лумумбы.
В комнате колумбийки нас ждали. Был включен верхний свет, и в этом двойном освещении — заката и матового шара — Ильич сел спиной к окну за выставленным в центр квадратным столиком темной полировки (Сталин не только подарил нам храм науки, но и меблировал его теперь, я думаю, уже коллекционной мебелью: сам бы сейчас любые деньги заплатил, чтобы обставиться, как в юности). «Ола, Габриэла!» — сказал мой друг подруге, которая предпочла другого. Москва обесцветила оливковость ее тонкого лица. Ощутив лак ногтей, я пожал нежную ладонь и сел, имея справа вид на дельфиньи бедра, обтянутые крупнорубчатыми вельветовыми джинсами без пояса и с выпуклой биссектрисой алюминиевых пуговиц наружу. Маленькие соски проступали сквозь черную водолазку, оттенявшую кукольно-желтые распущенные волосы. Мой визави распечатал колоду, протянул сопернику и сказал что-то бодрое типа: «Сдай мне покер, Ильич!» Пальцы лумумбовца шевелились вполне уклюже. Полировка стола с удовольствием принимала карту. Отложив локоть на крышку секретера, Габриэла издалека и будто бы с печалью созерцала процесс игры. Время от времени Ильич гладил ее по волосам (визави при этом смотрел себе в карты). Папины деньги за ним никак не ощущались. Младше меня на год, он выглядел старше. Настоящий мачо. Он был здесь и сейчас — автономный, как бетонный блок. Но лицо не без наивности. И даже не без детскости. Он казался нам легкой жертвой. Мы, конечно, ничего не знали. Даже о самих себе, тем более о нем.
В книге, которую я читал, Мейлер писал, что однажды проживал он в Бруклине, ничего не подозревая, в одном доме с малоприметным человеком, который был разоблачен как самый крупный советский шпион в Америке (речь о Рудольфе Абеле). Мы не подозревали, что нашему партнеру суждено войти в Энциклопедию современного убийства под кличкой Carlos el Chacal (кстати, шакальего ничего в нем не было). Что из будущих лидеров международного терроризма он станет the most wanted. Сейчас его жизнь — открытая книга. Их уже несколько на Западе — ему посвященных, и из Санте через адвокатов он преследует своих биографов за разглашение интимных подробностей.
Как известно, он нашел своего джинна из медной лампы — Партию освобождения Палестины. Тренировался в Ливане, кантовался в Париже и вышел на главные роли. В 1975 году в день рождения Сталина Ильич с пятеркой террористов в Вене совершил налет на собрание членов ОПЕК. Он взял 81 заложника, среди них саудовского шейха Йамани. Тот же Абу-Шариф теперь рассказывает, что при этом Ильич проявил непростительную гуманность. Палестинский приказ был четким: казнить 33 нефтяных министров, если требования будут отклонены. Ильич застрелил лишь делегата из Ливана.
Он торговался с Бруно Крайским и получил самолет для вылета в Алжир, а потом и выкуп миллионов в 50, которые собрали король Саудовской Аравии и шах Ирана. Он отрицает, что начал в Лондоне с выстрела в лицо, — может, потому что Джозеф Зив остался жив. Но совокупное количество своих жертв числит в 83 души — включая одну беременную парижанку, погибшую при взрыве «Ле Драгстор» на Сен-Жермен (где мы часто покупали сигареты после ночного сеанса).
Что и говорить, жил ярко: выписывал по миру кровавые вензеля, работая наемным «вольным стрелком» для Ливии, Сирии, Румынии, пока в 94-м не был арестован в Хартуме (Судан) и доставлен в наручниках в Париж, который и спустя почти 20 лет не забыл ему двух застреленных в упор агентов ДСТ — Службы по наблюдению за территорией. В тюрьме Ильич перешел на «житаны», а когдато курил высокоценимые африканскими тиранами кубинские сигары «Кохибас», 200 долларов коробка.
В МГУ перед ним лежала пачка «Партагас».
Из накладного кармана он вынул хрустнувший червонец и бросил на стол.
— Хорошая у тебя рубашка, Ильич, — сказал мой друг, протягивая колоду. — Ты в ней прямо как Джи-Ай. Сними.
Латин хлопнул по колоде и сказал, что, вообще, он любит все военное.
— Рог exemplo, Ильич? — В первую очередь, оружие, конечно...
Мы с ним ушли, мой друг придвинул деньги.
— Кольт девятого калибра. Да, Ильич? Оружие кубинской революции? — Пистолет неплохой.
— Ты из него стрелял, Ильич? — Я из всего стрелял.
— Наверное, не только в тире? Ильич захохотал. Протянул руку и хлопнул по плечу моего испаноязычного друга. «Х-хулио!» — сказал он при этом, хотя звали друга, допустим, Степан. Тем временем я сдал себе тройку и взялся за лоб. Но при этом обменял одну карту, имитируя стрит. Они ушли, придвинул деньги я. Ильич, похоже, действительно использовал вместо ручного эспандера спусковой крючок, имея мозоли на соответствующем месте. Пришел мне разнобой. Но на этот раз переносицу потер мой друг. И я ушел с чистым сердцем. Друг, тасуя, сказал, что прочел недавно рассказ Кортасара — очень ему понравился. Про гибель товарища Че.
Ильич молча смотрел себе в карты.
— Ты из Каракаса, Ильич? — Порке? — Я читал одну книгу. Венесуэльского писателя Мигеля Сильвия Отеро...
— Ты, я вижу, большой читатель, Хулио...
— Роман про студентов, которые перешли на положение городских партизан...
— Хочешь стать партизаном, Хулио? — А я и есть партизан.
— Московский герильерос? — Вот именно.
— Ха-ха-ха! Серхио тамбьен? Ильич смеялся, но в карты смотрел без выражения. То индейское, что в нем было (и отражалось в вороньей черноте волос), способствовало выражению покер фэйс. Но карта ему не шла. А может быть, почуял он недоброе. Он все чаще стал уходить, заставляя нас играть друг против друга. А потом, получив очередной прикуп, бросил карты на стол, вскинул руки и передернул воображаемый затвор.
— А больше всего я люблю ваш «Калашников»! — упер воображаемый приклад к плечу и зашелся в длинной очереди, расстреливая нас с партнером. — Та-та-та-та!..
Добавив, что кайф от «Калашникова» лучше, чем от женщины, он положил левую руку на вельветовое бедро колумбийки. Ему везло в любви. Ради своей немки из группы «Красная Армия», арестованной в Париже со взрывчаткой и посаженной на четыре года, он устроил фейерверк во Франции, взрывая скоростные поезда, вокзалы, кафе и даже французский культурный центр в Берлине — пока его Магдалену не освободили. Теперь фрау Копп опрашивают насчет взрыва на Радио «Свобода» в Мюнхене — в День рождения Красной Армии. Она готова давать показания против бывшего соратника и отца десятилетней Розы. Ильичу же надо отдать должное. Не колется. Молчит. Упорно называя себя профессиональным революционером.
У черной лестницы мы поделили бабки.
— В конце концов, — сказал я, — Габриэла — не Мистраль.
— Не Мистраль. Но все-таки обидно...
— Мне, — сказал я, — больше нравится такая, с глазами.
— Испанка, — кивнул он. — Тоже глухо.
— Откуда ты знаешь? — Знаю. И опять латино...
Они стояли заслоном, эти мачо. Как перед штрафным ударом.
Но испанку мы у них отбили...
С ней я и свалил.
В главном здании немалые возможности — с точки зрения игр, азарта и любви. Главное, оно к этому располагает органически.
По ходу ударного броска к небесам строители-зэки, как известно, замуровывали в стены проигравшихся. Наши души игроков, там оставшиеся, тоже оделись камнем и завывают в пургу на дальних этажах — то как звери, то как дети. Те, кто их слышит сейчас, должны знать, что одна воет, как ее носитель по ночам в парижской тюрьме Санте.
Где третий партнер, не знаю. За московский горизонт Степан уходил постепенно, то исчезал, то снова возрождался, но однажды пропал с концами, не вернувшись из Америки — естественно, Латинской. Он любил товарища Че.
СЕРГЕЙ ЮРЬЕНЕН, Прага
Журнал «Столица», номер 04 за 1997 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 0
Номер Столицы: 1997-04
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?