•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Владимир Матлин «Прощай, Елецкой: Ты невесел»

Есть милая страна, есть угол на земле
Куда, где б ни были — средь буйственного стана,
В садах Армидиных, на быстром корабле,
Броздящем весело равнины океана, —
Всегда уносимся мы думою своей.

Евг. Баратынский
Рабби Шворц был возбужден. Он говорил сбивчиво, путаясь в именах, и понадобилось некоторое время, прежде чем я понял, о ком речь. К тому же мешала Вера, она подавала знаки: давай, мол, короче — суп стынет. Я только пришел с работы, и мы собирались обедать. Но в конце концов я понял, что речь идет о каких-то советских писателях, прибывших в Вашингтон по приглашению местного университета. Ни одной фамилии рабби Шворц толком воспроизвести не мог («Ты же знаешь, Женья, их запомнить невозможно, эти русские имена»), но настаивал, что это те самые писатели (он называл их «советские нацисты»), которые пишут антисемитские статьи. Меня он просил узнать точно их имена, отыскать их статьи в советской прессе и перевести, хотя бы в отрывках, на английский язык. («Ты ведь, Женья, специалист по русской литературе, верно?» — «Был когда-то», — хотел я ответить, но удержался.) А уж остальное он возьмет на себя, он им устроит прием...
Я знал, что рабби Шворц говорит не зря: он устраивал демонстрации в защиту евреев чуть ли не во всех столицах мира — от Варшавы до Буэнос-Айреса, за что многократно был бит и побывал в полицейских участках многих стран.
Я обещал Шворцу связаться с университетом и узнать, кто эти приглашенные писатели. Но только я положил трубку и сел к столу, как снова раздался звонок.
Он сказал всего два слова: «Ты, Жешка?» — и я сразу узнал его. После двенадцати лет я узнал его сразу, по двум словам, и не мог ответить ничего, перехватило дыхание. Вера взглянула на меня и вскочила:


— Мама? Что случилось?
В трубке опять раздался его голос:
— Жешка, это ты? Почему не отвечаешь?
— Что с ней? Что с ней? — теребила меня Вера.
— Это Сева Бабурин.
Она мгновенно побледнела и прикрыла глаза.
— Где он? — спросила, не поднимая век.
— Ты где? — спросил я в трубку.
— Здесь, в Вашингтоне. Гостиница... как ее?.. «Кэпитол инн», что ли? Нашел тебя по телефонной книге.
— Он здесь, в гостинице.
— Что? — спросил голос в трубке. — Ты что-то сказал?
— Это я Вере.
— Она здесь? Хотя где ей быть. Как вы тут, в Америке? Как живете? Ведь столько времени прошло... Повидать вас охота, поговорить.
Теперь Вера пристально смотрела на меня, и в ее взгляде был вопрос. Но я не знал, что делать, как себя вести, что отвечать. Я был в полной растерянности. Странно, уж о ком еще мы думали и говорили больше, чем о Севке! Каждый раз, натыкаясь на его статью в литературном журнале, я начинал снова и снова о том же: как это могло случиться? что с ним? да в своем ли он уме?! Столько лет мы были близкими друзьями, ходили домой друг к другу. Теперь это невозможно представить! Иной раз, читая его очередной опус в советской газете, я говорил Вере: «Ну, встречусь когда-нибудь с ним...» И вот он здесь, и сам хочет встретиться.
— Он хочет повидаться, — сказал я Вере, прикрыв трубку ладонью.
— Не знаю, — жестко сказала Вера. — Ты должен решать. Конечно, старая дружба... но после всего, что мы читали...
Старая дружба. Все пять лет в университете, да и потом... хотя мы жили в разных городах и профессиональная судьба складывалась по-разному. А когда двенадцать лет назад мы с Верой приняли мучительное решение, он был едва ли не первый, кому я сообщил.
— Слушай, хватит там в прятки играть, а? — сказал он вдруг изменившимся голосом. — Не хочешь со мной разговаривать — так и скажи, я к этому готов.
— Ладно, — сказал я в трубку, стараясь уклониться от Вериного взгляда. — Ладно. Где ты остановился?
— Я же тебе говорил: здесь, в гостинице «Кэпитол инн», номер триста три.
— Минут через двадцать сойди вниз и жди у входа, снаружи.
Он стоял у входа, мы его сразу увидели, хотя узнать его было нелегко: он заметно раздался вширь, волосы поредели, зато появилась лопатообразная борода. Увидев нас, он двинулся навстречу, широко раскрывая объятия:
— Ну, посмотри: на собственном лимузине! Во, буржуазия, средняя и крупная! А Вера просто биологическое чудо, за двенадцать лет только помолодела!
Он обнял Веру, расцеловал ее в обе щеки, мне протянул руку:
— И ты молодцом. Нас с тобой рядом поставить — сразу видно преимущество американского образа жизни!
Он говорил весело, непринужденно, явно радуясь встрече. В общем-то Сева был сейчас самим собой: веселая непринужденность, подкупающая простота в общении со всеми. Он всегда был таким: не терялся, не робел и даже, казалось, никогда не сомневался, чем являл резкий контраст со мной. Мама говорила: «Поучись у Севы» или: «Сева бы, наверное, знал, что ответить».
— А что Циля Мироновна? Как ее здоровье?
— Неплохо, — ответила Вера, — принимая во внимание ее возраст — неплохо.
— Она с вами живет?
— Нет, отдельно. У нее своя пенсия, небольшая, конечно...
— Пенсия? От кого? Вера развела руками:
— Слушай, у тебя тысяча вопросов — и у нас не меньше. Что же мы будем тут говорить, в дверях?
— Извините, к себе в номер не приглашаю: кто-нибудь из группы зайдет.
— Зачем в номер? Пойдем куда-нибудь посидим. Вон Женя пообедать не успел. Здесь должен быть ресторан.
— Шутишь? Я из любопытства взглянул на цены: по сравнению с нашими командировочными...
— Мы-то здесь, слава Богу, не в командировке, — сказал я, придерживая дверь.
Мы заказали по бифштексу («наконец поем по-человечески, а то перебиваюсь с салатов на бутерброды»), а когда выбирали напитки, он попросил «неразбавленного и безо льда».
— Кто вас принимает? — спросил я, когда официант удалился.
— Честно говоря, так толком и не понял: какой-то университет и центр по изучению России... или это одно и то же, кажется. Да ну их всех, мне про вас интересно знать. Как вы здесь?
— Нормально, как все, — Вера засмеялась своему ответу. — Нет, правда, как тут опишешь в двух словах? Живем. У нас дочка здесь родилась, Алиса, уже большая, девять лет.
Это известие лоразило его:
— Господи, новый человек появился за это время! Где она — с Ци-лей Мироновной?
— Нет, в летнем лагере. Женя, покажи фотофафию. Я достал из бумажника Алисину фотографию.
— Слушайте, она же красавица! Посмотрите, Веркины глаза. И улыбка! С ума сойти!
Он разглядывал фотографию, поднеся ее к светильнику на столе.
— Ты упомянул группу, — сказал я, дождавшись паузы. — Кто такие?
Он протянул мне через стол фотографию:
— Здорово, вы молодцы... Ну, этот самый университет или центр — он обратился в Союз писателей, и Союз отобрал по их просьбе пять русских писателей. Меня в том числе. А ты где работаешь? Что делаешь?
Вот он, тот самый вопрос, без него не обойдется... Но прежде, чем я выдавил ответ, вмешалась Вера:
— Женя сменил профессию. Он программист, и очень хороший. За него, знаешь, как держатся!.. Переманивают.
— Постой, постой, какой там программист? Ты же литературовед отличный. Девятнадцатый век. Лучше тебя Баратынского никто в мире не знает, это же факт!
Я постарался объяснить:
— Так случилось. Знаешь, в американских университетах постоянное место получить практически невозможно, тем более без степени. Каждый год — новый договор. То ли возобновят, то ли нет... а мы как раз ожидали ребенка...
— Если бы ты знал, каково это — переучиваться на техническую профессию, да еще на английском языке, — опять вмешалась Вера.
Мне эти разговоры всегда неприятны: Вера как будто оправдывается.
Пришел официант, поставил перед Верой вино, передо мной — бурбон со льдом, а виски безо льда перед странным человеком, который не говорит «thanks» и не улыбается.
— Программист? Вы меня огорошили... Впрочем, главное — вы довольны жизнью, все в ажуре, даже размножаетесь! Верно? Давайте за это выпьем!
Он опрокинул стакан, прокашлялся и с удивлением сказал: «Неплохо». Я спросил:
— Ну и кто эти писатели в вашей делегации?
Он назвал четыре фамилии, три из них мне попадались. Те самые, оголтелые...
— Вы еще не рассказали про Цилю Мироновну. Как она живет?
Вера стала рассказывать про маму—про ее здоровье, пенсию, про ее анекдотическое английское произношение. Севка вроде внимательно слушал, реагировал, но в то же время настороженно поглядывал на меня, и я чувствовал, что мы думаем об одном и том же.
— Ты что —- тоже писатель, как они? Извини, — это Вере; получилось нехорошо, я прервал ее на полуслове.
— Скорее, публицист. Я все в том же журнале, где начинал, только уже зав. отделом публицистики. Меня, наверное, выбрали как публициста: я ведь печатаюсь все время.
— Читали, как же, — я сказал это совершенно бесстрастно, с нулевой интонацией, что называется. Но он внимательно посмотрел на меня, потом на Веру, снова на меня. Усмехнулся.
— Давайте не будем здесь играть в прятки, а? Вы читали, вы знаете мое отношение к... мои взгляды, скажем так. И я не намерен за них извиняться. Я с вами встретился не для того, чтобы оправдываться, а просто... просто ради старой дружбы, так? Если я вам не хорош...
— Я считаю, что он прав, — вдруг сказала Вера.
Я чуть не упал со стула. Она посмотрела на меня укоризненно и пожала плечами.
— Ты мог с ним не встречаться, а раз уж ты здесь...
В этот момент возник официант с бифштексами на подносе.
— А выпить не принес? — спросил Севка. — Закажи еще такого же.
Я попросил двойное виски безо льда и бурбон для себя, Вера от вина отказалась.
— Как говорится, за присутствующих дам. Вера, истинно, истинно говорю: ты выглядишь лучше, чем прежде. Еще лучше, я имею в виду. А ты, старик, хоть помнишь, кто тебя с ней познакомил? Ты должен мне всю жизнь быть благодарен как не знаю кто...
— Сева, а ты женат? — поинтересовалась Вера. Он вздохнул:
— Попытался. Вскоре после вашего отъезда, между прочим. Не получилось. Да что про это... Давай за Веру! Пока не найду такую же — не женюсь!
Он опрокинул залпом, покрякал и, глядя на меня заслезившимися глазами, спросил:
— Как это у Баратынского? «Прощай, Елецкий! Мне впрок твое вино». Что-то в этом роде...
— «-кой»! Не Елец-кий, а Елец-кой у Баратынского. «Прощай, Елецкой: ты невесел, и рассветает уж давно; пошло мне впрок твое вино: ух, я встаю насилу с кресел».
— «Цыганка», верно? Я помню твою диссертацию: женские образы, Сара, Вера, Эда... Интересная работа, вполне на современном уровне и сейчас.
— Это ты им объясни, ВАКу, — я почувствовал раздражение. Надо с этим бурбоном поосторожней.
— А ты слышал, — спросила Вера у Севки, — что председатель комиссии тогда сказал: «Хватит в русской литературе одного Евгения Абрамовича»? Ему не понравилось, что Женю зовут так же, как Баратынского.
— Не тот Абрамович, — не удержался я.
Наступила пауза. Сева смотрел в пустой стакан с отсутствующим видом. Мое раздражение рвалось наружу:
— Я не обсуждаю эти его взгляды, — я демонстративно обращался к Вере. — Но хотелось бы понять, что с ним произошло? Ведь он бывал у нас дома, отец еще был жив... Как-нибудь, да прорвалось бы, если бы у него что-то такое было на уме. Но ведь никогда, до самого отъезда... — Я не выдержал, повернулся к нему. — Первое время я думал, что это твой однофамилец, еще думал, появился какой-то Be Бабурин. Поверить не мог, спроси у Веры. Что с тобой произошло, в конце концов?
Он слушал спокойно, с полуулыбкой глядя мне прямо в глаза.
— Я тебе уже сказал, что обсуждать здесь свои взгляды не собираюсь. В моих статьях все и так сказано, ты же читал. Если уж хочешь, как говорится, на личном уровне, могу только сказать, что больше всего в этом смысле на меня подействовал твой отъезд. Да, представь себе! Ты, надеюсь, понимаешь, что я не против эмиграции. Господи, скатертью дорога!.. Но здесь другое: вот жили рядом столько лет, вместе ходили повсюду, учились, помогали друг другу. Власть вместе ненавидели. Надеялись на что-то. И вот ты поворачиваешься и — тю-тю! Обиделся из-за диссертации. Но ведь не с тобой одним так произошло. Я тоже, например, с первого раза не защитился. Однако мне уезжать некуда: утерся и пошел второй раз.
— Да что ты говоришь? — перебила его Вера. — Ты же знаешь, в ВАКе к евреям уже тогда было особое отношение.
— Брось ты! Если русский не прошел — значит, бездарь, а если еврей — то антисемитизм. Двойной стандарт въелся в наше сознание. Понимаешь? Судьба разная, вот в чем дело, и мы, русские, начинаем это все больше ощущать.
— Только уж за всех русских не выступай, я тоже русская, не забудь.
— Хорошо, что ты это помнишь.
Я не уловил, было это сказано с сарказмом или с горечью. Тон его изменился — теперь он говорил просительно, как бы увещевая:
— Ты всегда был проницательным, все на свете мог объяснить, пойми же и нас. Россия — наш единственный дом. Естественно, у нас и отношение к ней другое, не такое, как у евреев. Отсюда, как из посылки, и все остальное. А так, на личном уровне, у меня по-прежнему есть друзья евреи. Конечно, не такие близкие, как мы были с тобой... Помнишь, Жешка, поход в Карелию?..
Вот чего я хотел меньше всего — воспоминаний юности, этой задушевности, окутывающей нежным флером любые факты и приводящей все к некому общему знаменателю: «Что прошло, то сердцу мило»...
Я сказал:
— Допустим. Допустим, я в какой-то степени понимаю твои рассуждения. Ладно. Но чего я никак не могу понять — это интеллектуального уровня твоих статей. Что с тобой? Какая-то непролазная банальность, какая-то умственная инфантильность. Причем нарочитая! Ты даже гордишься тем, что опускаешься до уровня жлобов. Не можешь же ты, в самом деле, верить в «Протоколы сионских мудрецов»?
— О, Господи, — он поморщился. — Да что вы все? Все мне суют эту несчастную фразу... А что я написал, ты хоть прочел? Разве я сказал, что верю в их подлинность? Я этого не знаю. Все, что я сказал, это что они — порождение злого гения, который предвидел катаклизмы истории. Вот и все. А для вас это — красная тряпка, не смей даже упоминать! В чем дело? Вы же всегда были за интеллектуальные свободы, за свободу информации! Вот он — двойной стандарт... Страна гибнет, народ прямо на глазах звереет, а вас волнует — только не сказали бы плохо о евреях. Или, не дай Бог, против свободной эмиграции.
Явдруг почувствовал жуткую усталость. Вера сидела какая-то подавленная, безучастная к разговору. Официант уже некоторое время топтался у стола, пытаясь привлечь внимание. Я попросил счет.
— Может быть, кофе? — спросил официант.
— Нет, счет, пожалуйста.
— У нас потрясающий миндальный торт, — сказал он, заговорщически улыбаясь Вере. Она покачала головой.
Официант ушел, но вместо него появился пожилой джентльмен в синем костюме. Он как-то смущенно улыбался:
— Прошу прощения. Я хотел бы предложил^ вам пирожные или печенье — за счет ресторана. Или, может, напитки? Дело в том, что там, в вестибюле, что-то происходит... неприятное. Кажется, демонстрация. Там полно народу, шум, толкотня. Мы очень сожалеем, но было бы лучше посидеть здесь некоторое время, что-нибудь выпить. За наш счет, разумеется. Пока все уляжется. Полиция уже вызвана.
— Что он говорит? — спросил Сева.
— Предлагает десерт. — Я взглянул на Веру — она понимающе кивнула. — Счет, пожалуйста.
Мой план был прост: выйти из ресторана и по второму этажу пройти в гостиницу, а там отправить его на лифте в номер. Но коридор вел в какую-то пристройку. Мы довольно долго блуждали, пока нам не сказали, что пройти в гостиницу можно только через нижний вестибюль.
Еще на подходе к вестибюлю мы услышали крики толпы — как на бейсбольном матче. Народу было, конечно, меньше, чем на стадионе, но люди вели себя шумно и агрессивно. В основном это были ребята студенческого вида, все в джинсах и рубашках. Они кричали, скандировали, размахивали плакатами. Я пригляделся. Здоровенный детина с крошечной ермолкой в кудрявой шевелюре держал плакат «Америке не нужны русские нацисты. Хватит своих!». «Позор! Позор!» — скандировала толпа, и гул усиливался под мраморными сводами вестибюля.
Я посмотрел на Севу. Кажется, он догадывался, что происходит. Он побледнел, выражение лица было напряженным.
— Давай назад, в ресторан! — крикнула Вера.
Толпа окружала со всех сторон, но внимания никто на нас не обращал. Они орали и размахивали плакатами, все были поглощены своим делом. Мы начали пробираться обратно к коридору, и в этот момент я услышал крик:
— Женья! Женья! К нам приближался рабби Шворц.
— Не бойся, тебя никто здесь не тронет. Они прекрасно знают, где нужно остановиться, — крикнул я Севе.
— Женья! они здесь, в этой гостинице, мы точно узнали. Добрый вечер, Вира. Вот, удалось собрать столько. Но в университете будет больше. О, вы привели друга? — он протянул руку Севе. — Ави Шворц.
— Наш друг не говорит по-английски.
— О, он недавний эмигрант? Из России? И уже пришел на демонстрацию!
— Он не эмигрант, он остановился в этой гостинице и не может попасть к себе в номер.
— Не беда, мы его проведем!
Рабби Шворц крепко обнял Севку левой рукой и стал продираться сквозь толпу правым плечом вперед, покрикивая на ребят «Эй, Джошуа, посторонись!» При этом он втолковывал Севе:
— Они здесь, эти нацисты из вашей страны. — Рабби Шворц принадлежал к тем американцам, которые убеждены, что по-английски можно объясниться с любым иностранцем, если говорить достаточно громко. — Понимаете, эти идиоты из университета приглашают их сюда, как приличных людей, а они — нацисты! Они создали там погромную обстановку. Может, вы на идише понимаете? Я говорю, сейчас придет полиция, и меня арестуют за нарушение порядка в гостинице... Эй, Дейвид, пропусти нас! Не беда, я привык, посижу немного. А вы там расскажите, в своей стране...
«Позор! Нацисты! Позор!» — гремело под мраморными сводами. И вдруг, уже у самого лифта, Севка сбросил с себя руку Шворца и резко повернулся к нам. Лицо его было искажено, губы дрожали.
— Ну и что? Что вы мне здесь доказали?! — крикнул он срывающимся голосом так громко, что перекрыл крик толпы. — Что всем здесь заправляет Шворц — так, что ли?! Мы к вам со своей болью, ищем понимания... А вы в ответ — «нацисты»?
Толпа затихла, удивленные лица поворачивались к нему.
— Значит, это ваш ответ? Будем знать: в этой стране нам говорить не с кем!
И перед тем, как войти в лифт, в наступившей тишине, совсем уже тихим голосом сказал, глядя на Веру:
— И ты с ними...
В машине, по дороге домой, мы с Верой молчали. Невидящим взглядом она смотрела перед собой, не произнося ни звука. Когда въехали на мост, я вспомнил эпиграмму Баратынского, которая все время, пока мы разговаривали с Севой, крутилась на периферии моей памяти. Я громко продекламировал: В своих листах душонкой ты кривишь, Уродуешь и мненья и сказанья...
И вдруг Вера разразилась истерическими рыданиями. Я не на шутку испугался: за четырнадцать лет нашей совместной жизни ничего похожего с ней не случалось. Я съехал на обочину, вытащил ее из машины, уложил на траву. Она продолжала рыдать и не отвечала ни на какие расспросы.
Позади возникла полицейская машина, осветив яркими фарами скрючившуюся на земле женскую фигуру. Полицейский вышел из машины, остановился поодаль, наблюдал некоторое время молча, а потом предложил вызвать скорую помощь.
— Нет, спасибо, — сказал я. — Это ничего, это так... она скоро будет о 'кэй.
Он сел в свою машину, но никуда не уехал, а когда я через некоторое время усаживал Веру на заднее сиденье нашей машины, он выскочил и подержал дверь.
Войдя из гаража в дом, Вера опустилась в кухне на первый же стул, положила голову на стол и замерла в неудобной позе. Я предлагал ей воду, лекарства, горячее молоко — она ни на что не реагировала.
— Да что с тобой? — не выдержал я в конце концов. — В чем дело? Не поднимая головы, она проговорила сквозь всхлипывания:
— Не надо сейчас... потом. Иди спать.
Я подумал, что, может, правда лучше оставить ее одну. Пошел в спальню, лег. Долго ворочался, потом вроде заснул, но вскоре проснулся... Так и провел всю ночь—то впадая в неспокойный полусон, то просыпаясь.
И каждый раз, открывая глаза, я видел полоску света под кухонной дверью.
Журнал «Столица», номер 25 за 1992 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 0
Номер Столицы: 1992-25
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?