•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Наталья Иванова. О себе как о мертвом или хорошо, или ничего

Чем более всего привлекают и сегодня публику паши писатели? Нет, не новыми вершинными своими повестями и романами — сегодня как-то мало кто их пишет. Не глубокомысленными раздумьями о судьбах родного отечества, вроде бы все уже сказано, пластинка заезжена, а новых слов не находится. И даже не очередными «разборками» своими, схватками и «кулачками», то бишь окололитературными скандалами, число которых множится с каждым днем и за оттенками которых устают следить даже самые упорные их живописатели.

Если к вам внезапно нагрянули гости и вам нечем их радовать, почитайте им вслух писательские мемуары — о незабвенном недавнем прошлом, о столь быстро миновавшей молодости, о близком, я бы даже рискнула сказать, тесном общении с известными, выдающимися и даже великими писателями. Вернее (по мнению мемуаристов), равновеликими. Я предполагаю, что чтение это если и не заменит телячью ногу, то уж точно станет для гостей ваших истинным пиром духа. И одновременно — пропуском в домашнюю интимную атмосферу творчества, а также литературного быта, куда не всякий и отнюдь не всегда — дабы не застать мастеров пера врасплох — может свободно заглянуть.
Критику ведь не стоит уподоблять мужу из известного рассказа, который напрочь убил у поклонника его жены возникающую страсть, неожиданно распахнув дверь в спальню и продемонстрировав свою подругу жизни в неприбранном виде. Лучше уж последовать за официальным приглашением в гостиную.


Очередной номер «Молодой гвардии», юбилейный (семидесятый), приглашает всех отведать мемуары Юрия Бондарева, продолжающего серию своих «Мгновений», к которым он постоянно возвращается в краткой творческой паузе между работой над монументальными полотнами.
В ожидании «большой прозы» одного из ведущих советских прозаиков, за творческой эволюцией которого советская критика наблюдала с неослабевающим интересом; в тот самый момент, когда новых советских монографий о его вкладе в развитие русской словесности ожидать не приходится (за брежневское время, правда, успело выйти пять, кажется, книг, посвященных жизни и творчеству Бондарева), — тем более полезно и поучительно вдуматься в рассказ самого писателя — о своем окружении, о соратниках, особенно если узнаешь об известных тебе литераторах много нового и неизвестного.
А особенно — о нем самом.
Ведь никто откровеннее самого себя о себе и не расскажет. Причем расскажет даже то, что очень хотелось бы утаить.
Особенно ежели рядом и наравне с выдающимся, а ныне покойным знаменитым литератором и редактором «Нового мира» А.Твардовским не забыть поместить себя самого, да еще и вложить покойному в уста характеристику самого себя: «Бондарев — талантливый человек, смесь Шекспира с поздним Буниным». Воспоминания, таким образом, согласитесь, тут же превращаются отчасти и в автопортрет (по аналогии с Рембрандтом — с Саскией — то бишь Твардовским — на коленях).
Короля, по правилам театрального действа, играет свита. Автопортрет же искусно лепится обильно насыщающими текст воспоминаний репликами по своему адресу.
Итак, беседуют в бондаревских «Мгновениях» автор плюс Твардовский. Кстати, на странице «Молодой гвардии» их высокохудожественные изображения схвачены одной рамой, одной виньеткой, напоминая не столько о Рембрандте, сколько о ранее славных, а ныне подзабытых портретах с доски почета. И вот Твардовский — пером Бондарева отвешивает Бондареву — один комплимент за другим.
Про Шекспира и Бунина уже сказано. Хотя и с оттенком юмора («пошутил Твардовский»), но ведь не без приятности определение.
Читаем дальше.
Например, о бондаревской повести. В уста Твардовскому вложен такой отзыв: «Могла принести вам огромную славу, но как-то мешал Казакевич со своей «Звездой». Или: «Написано у вас правдиво, сильно... и какая-то, что ли, обреченность. Критика к этому не привыкла».
А вот еще:
«В вашем романе есть блистательные сцены, о которых я не говорил».
А вот и ревность литератора к литератору-кинематографисту:
«Успех... Очереди-то на ваш фильм второй месяц мерзнут».
На фоне этих «штук», который посильней, чем «Фауст» Гете, разворачивается история о том, как принципиальный Бондарев просвещал и учил подверженного дурным влияниям Твардовского и как Бондарев по мере своих сил освобождал его от этих самых «влияний», от «цепко окружавших его пристрастных и льстивых критиков».
Короче, о себе пиши так, как римляне учили писать о мертвых: или хорошо или ничего.
Человек, немного знакомый с историей советской литературы, в частности историей взаимоотношений Бондарева с «Новым миром» и его перехода в кочетовский «Октябрь», только руками разведет от изумления.
Но затем писательские мемуары и пишутся, чтобы оправдать себя перед историей. И тут уж не до реальных деталей и подробностей. Хотя... хотя иногда то, что представляется мемуаристу незначительным, случайным, мелочь какая-нибудь бьет в нос, выглядит более чем красноречиво.
В тех же «Мгновениях» помещает Ю.Бондарев еще один свой мемуар: «Леонид Максимович». О писателе Леонове.
Если писатель Твардовский в основном, оказывается, говорил писателю Бондареву комплименты, а писатель Бондарев был всегда прав, то к писателю Леонову писатель Бондарев относится, видимо, совсем без почтения. Записывает за ним даже то, с чем вовсе не обязательно знакомить широкую публику. Не с особым ли умыслом демонстрируются и удивительная банальность сознания, без всякого уважения и снисхождения к возрасту собеседника, цитируются умозаключения вроде «Все тайны народного слова — в русском слове» или «Работать, работать надо!»? И закрадывается ужасная мысль: не хочет ли Бондарев тонко демифологизировать образ уважаемого патриарха с помощью его же, леоновского, слова? Например: «Сейчас бы надо, — мечтает изображенный Бондаревым Леонов, — разрешить нашей литературе писать обо всем, а потом — критикуйте, пожалуйста, громите, ругайте. Но стимула нет. С одной стороны, цензура, с другой — если и напечатаешь, то купить-то на эти деньги, в общем, нечего. Жене кофту не могу купить».
Да, хоть и с придыханием вроде бы написано, но мемуар есть все-таки вещь крайне безжалостная. И по отношению к изображенному, к своим героям и собеседникам, ' и мемуаристу. Будь ты хоть даже «смесь Шекспира с поздним Буниным», за пределы собственного «я» не выйдешь. И более того: своего «я» не утаишь.
«Я уже живу в том возрасте, — говорит Бондареву Леонов, — когда ежедневно хочется посмотреть на себя в зеркало. Вы тоже доживете до этого возраста».
Золотые слова.
Что такое эти воспоминания, если не зеркало?
Журнал «Столица», номер 25 за 1992 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 0
Номер Столицы: 1992-25
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?