•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Непримкнувший Семен Файбисович

Разговор на выставке «Последняя демонстрация»
Для меня праздник Первое мая был самым веселым. Папа шел на демонстрации впереди колонны с баяном, весь в белом, брезентовые туфли начищались мелом. Мама, в белой юбке, белой майке и в белом берете, дирижировала хором. Пели все!
Людмила Гурченко. Аплодисменты
Праздник — и на столе сыр и шпроты, впереди — целый день. Готовы для выхода берет, короткие штаны, белые гольфы с кистями. Коммунальные склоки побоку, и соседи поздравляют друг друга. 1 Мая, счастье.
Пройдет время, и мы узнаем, что наши лучшие годы, расцвет пяти чувств, беспричинный восторг — не вполне, как бы это сказать, правомочны, обман детского восприятия. Что больше, чем кто бы то ни было на свете, мы были введены в заблуждение, праздника не было, а были: кровь, ложь, общее оскотинение. Что кому велосипед «Дукс» и липовые аллеи, кому сладкая горечь предреволюционного артистического быта, а кому — сиротский праздник 1 Мая, да и тот, как оказалось, обман.
Сергей Гандлевский. Разрешение отскорби


Двадцатипятиметровая циклорама Семена Файбисовича (а проще — натянутый по периметру зала холст с изображенным на нем в натуральную величину привычно-праздничным шествием трудящихся) — это отражение нескольких слоев наших воспоминаний о первомайской демонстрации, из которых главные два: полный иронии соц-артовский взгляд на атрибуты советской реальности и память о счастливом празднике нашего детства.
Совмещение реальной праздничной даты с открытием выставки создало особый эффект поминок по советскому прошлому. Вернисаж сопровождался негромкой фонограммой первомайского шума и попурри из советских песен эпохи Большого Стиля, которые так «подзавели» аудиторию, что стихийно образовавшийся хор из рафинированных искусствоведов продолжил их исполнение с неподдельным удовольствием, продемонстрировав этим, насколько время запечатлелось в каждом из нас.
Теперь, когда, ностальгируя, мы вновь начали «ловить кайф» от эстетики прошлых лет, нам только дай повод повспоминать и порадоваться безмятежной цельности советского искусства Однако очевидное желание хозяев экстравагантной галереи «Риджина» сыграть в первомайскую идиллию с демонстрацией, песнями и обильным застольем далеко не исчерпывало содержания самой выставки, и уж тем более ее автора.
Поскольку сегодня единое поле искусства разделено на множество сегментов, для каждого из которых есть свои законы и системы восприятия, обычная публика вынуждена искать для себя хоть какие-нибудь ориентиры, и художникам, принадлежащим к тому или другому отчетливо выраженному направлению, гораздо легче найти себе место в неясной картине художественной жизни России.
Файбисовичу в этом смысле не повезло. Формально он принадлежал к группе художников соц-арта и в этом качестве начал выставляться сначала здесь, а_ затем в престижных галереях Нью-Йорка, Чикаго и Кельна. Однако скоро обнаружилось, что его работы не очень подвёрстываются под это модное направление, и если на Западе это не помешало его признанию, то из поля зрения отечественной критики он выпал.
ИЗ РАЗГОВОРА С СЕМЕНОМ ФАЙБИСОВИЧЕМ:
— Как случилось, что ваша популяр ность в профессиональной среде на Западе выше, чем в Москве?
— В Москве меня просто не знают. На Западе есть независимая критика, и поэтому если те, кто занимается советским авангардом, обо мне не пишут, то находятся другие, кому я интересен. И после каждой выставки выходят рецензии и передачи по ТВ. А здесь — за все годы перестройки не было ни одного упоминания ни в одной статье.
Американцы вообще люди любопытные, и, судя по отзывам, они почувствовали, что я предлагаю нечто для них новое.
— А что про вас пишут? За что хвалят, за что ругают?
— Больше всего критика упрекает меня в том, что я плохо владею языком соц-арта. С другой стороны — выступали с аналогичными претензиями по линии гиперфотореализма. То есть меня обвиняют в том, что мои картины — это неправильный соц-арт, неправильный гиперреализм. К академической школе меня тоже не отнесешь... Такой вот феномен, который описывается с помощью только отрицательных определений. Хотя для меня интерес как раз и заключается в попытке собрать все, ни от чего не отказываясь, и избежать однозначности.
Есть критики, которые не без успеха доказывают всему миру, что только концептуальный соц-арт имеет право на существование, а все остальное здесь — глубокая провинция.
И у меня лучше других принимают работы, которые подходят под определение соц-арта. Там же, где этих значков и текстов нет, — провал.
Приятнее всего для меня рецензии, в которых с некоторым даже удивлением отмечается эмоциональное отношение, наличие какого-то света. Хотя обидно, что тебя стараются понять те, кто в силу простой разницы опыта этого до конца сделать не может, а свои — молчат.
Феномен существования в тоталитарном поле западным людям неведом, им незнакомо это присутствие печати на каждом лице, на любом принципиально тривиальном фрагменте бытия, собственно, то, что меня и гипнотизирует.
Концептуализм оперировал теми знаками системы, в которых она сама себя выражала. Меня же как раз интересовало происходящее в пустом, безъязыком пространстве, где один ужас и тоска, и мне казалось, что именно там бред, в котором мы живем, полуявь-полусон, слоистая ткань нашего существования и проявляется.
— Судя по тому, что на вашей выставке состоялся вечер поэта Тимура Кибирева, его стихи для вас как-то особенно близки?
— Когда я шесть лет назад впервые их прочел, мне захотелось познакомиться с их автором, что и произошло. И у нас давно было желание сделать что-нибудь вместе, было ощущение, что его и мои вещи должны резонировать. Возникала идея альбома, книги, вот теперь — выставка. Мы с ним совершили параллельное движение от концептуализма, от работы символами и знаками — в жизнь, что ли...
Именно в поэзии родилось определение, на мой взгляд, очень подходящее тому, что делают Файбисович и Кибиров. Придумал его Сергей Гандлевский, назвав такое искусство критическим сентиментализмом. И раз уж нам нужно разложить все по полочкам, то можно воспользоваться этим.
Несмотря на кажущуюся объективность и строгость, Файбисович — художник теплый. И его с Кибировым живопись с поэзией объединяет прежде всего чувственное отношение к миру, который для них состоит из множества деталей, и каждую жаль было бы упустить. Им важно правильно найти первоначальное праотношение к вещи, угадать ее первое значение, то есть вернуть ее в детство, к тем временам, когда еще не отягощенный знанием взгляд в любой помойке находил жемчужное зерно. Как и поэзия Кибирова, живопись Файбисовича содержит инвентарный перечень примет нашей жизни, прежде всего, конечно, лиц — лиц с городских улиц. Как поэзия осваивала самые обиходные, совсем не литературные слои языка, так живопись фиксировала совсем не живописные подробности быта двора, очереди, электрички. Отсюда, по-моему, и фотореализм — именно фотография запечатлевает случайное, не осмысленное еще культурной традицией.
Черно-белая репродукция возвращает картины Файбисовича к первоисточнику, к фотоснимку, но когда видишь их непосредственно — заметно, насколько техника художника меняет, преображает знакомый быт, придавая ему неожиданную поэтичность. В них печальная лирика признания этого мира своим, невозможность отречься от этих лиц, среди которых прошла и твоя собственная жизнь. Взгляд художника слишком внимателен к окружающему, чтобы возможно было отказаться от него, найти себе другие истоки и культурные корни вместо этих незамысловатых и скудных, но единственно органичных. И лучшим описанием картин Файбисовича оказываются строки из кибировского послания к художнику:
В общем-то нам ничего и не надо —
только бы, господи, запечатлеть
свет этот мертвенный над автострадой,
куст бузины за оградой детсада,
трех алкашей над речною прохладой,
белый бюстгальтер, губную помаду
и победить таким образом Смерть!

И не потому «не надо», что другого не хотим и не знаем, а потому, что выросли с этим и именно этим открывается бесконечный ряд ассоциаций, на которые чем-то совсем затаенным отзывается душа.
У каждого свой путь, по которому из первых впечатлений собирается привычный круг понятий, но есть некий общий багаж, всем одинаково понятный и действующий безошибочно. Вот на этих-то струнах и играет Файбисович, так же как и Кибиров, обманывая нашу взрослую критичность и трезвость взгляда и поэтизируя то, что, казалось бы, никакой поэтизации не поддается.
Какой бы ни была наша культура — она наша. И те, кто рыдал когда-то над «Военной тайной» и, закусывая домашними пирожками с капустой винегрет, подтягивал подвыпившей родне «Утро красит нежным светом стены древнего Кремля...», увы, не променяют эти сладкие мгновения на кусок пирожного «мадлен» из прустовской эпопеи. А раз так, значит, вечно будет щемить под ложечкой от взгляда на лица с картин Семена Файбисовича, припыленные отражением в зеркале памяти.
И Файбисовичу, и Кибирову удается то, что казалось уже невозможным: при помощи современных, вполне адекватных сегодняшнему культурному сознанию художественных средств вернуть своему искусству утраченную эмоциональность. Очистив от штампов и соблюдая нужную меру иронии, вернуть нам наше прошлое в той его части, в которой оно было на самом деле нашим, личным. Сохранить тот детский праздник.
Алена СОЛНЦЕВА
Журнал «Столица», номер 25 за 1992 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 5
Номер Столицы: 1992-25
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?