•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Роль и судьба. Случай Н.Михалкова

Фирменная программа Никиты Михалкова «Перекресток» появилась в эфире со скандалом. Со скандалом она и канула в небытие. Вся фактическая сторона этого дела читателю должна быть хорошо знакома. Ей был посвящен специальный выпуск «Телескопа». О ней писали газеты. Нашло это событие свое отражение и в «Столице» — в статье В.Кичина (№ 24). Правда, опосредованное и вследствие этого далекое от реальной его фабулы. Получилась басня, состоящая из одной морали. Я как один из участников «коллективного харакири», как «унтер-офицерская вдова», как член секты Мэнсона, как «критик-самоубийца» мог бы от имени своего праха долго возражать автору. Но полагаю, что предлагаемый ниже текст, описывающий «случай Н.Михалкова», избавляет меня от необходимости отдельно разбирать «случай В.Кичина».
Две вещи самоочевидны:
а) телекомпания допустила непростительную глупость, сняв с эфира объявленную программу;
б) Никита Михалков, выжал максимум рекламного шума из этого обстоятельства.
Между тем за маршами, демаршами и контрдемаршами благополучно скрылась суть программы.
О чем она? Кажется, о Питириме, который перед Богом ответит, если он был генералом КГБ. Еще о Татьяне Митковой, которая должна была ответить перед ним, Никитой Михалковым, если бы приехала в студию, Кроме того, о Геннадии Бурбулисе, который еще ответит перед народом.
А также о русском писателе Иване Шмелеве, кусок прозы которого ведущий «Перекрестка» прочитал и участникам, и телезрителям в назидание.
Назидание нам, грешным, не помешает...
Не помешает ли и не мешает ли уже оно самому Михалкову?


Незадолго до «Перекрестка» по санкт-петербургскому ТВ прошел «Жестокий романс». Этот фильм так уж сделан, что Паратов совершенно затмил Ларису. Во многом благодаря актерскому дару исполнителя — Никиты Михалкова.
Его Паратов — сама победительность, неотразимость и правота. Правота во всякой двусмысленной ситуации: искушает ли Ларису или отталкивает ее, холит ли свою гордыню или унижает Карандышева...
Он всегда прав, потому хотя бы, что он — «идеал мужчины», как выразилась о нем Лариса Дмитриевна. Конечно, она была пристрастна, поскольку была влюблена. А может быть, наоборот. Но несомненно также и то, что Никита Михалков постарался придать этому субъективному впечатлению объективный смысл.
Стать идеалом значит получить почти бессрочный кредит доверия. Идеальный мужчина Паратов может себе все позволить... Завлечь девушку, исчезнуть в решительный момент и объявиться как ни в чем не бывало. Да еще спросить с девушки за ее поведение. Он собрался жениться по расчету, но к себе требует любви безрассудной.
Ему многое дано и еще больше подавай. Но тут главный интерес не в аппетитах Сергея Сергеича, не в его наклонностях к жизни с шиком, шампанским и цыганами, а в его нечаянной склонности к поучению, следствием чего стало небольшое моральное аутодафе, учиненное им Ларисе Дмитриевне: «Мне хочется знать, скоро ли женщина забывает страстно любимого человека; на другой день после разлуки с ним, через неделю или через месяц... имел ли право Гамлет сказать матери, что она «башмаков еще не износила» и так далее».
Лариса смутилась, стала оправдываться... И, понятное дело, "не оправдалась. Прежде всего в собственных глазах.
* * *
На V съезде кинематографистов Никита Сергеич Михалков возвысил голос в защиту гонимого Сергея Федоровича Бондарчука, чем восстановил против себя многих из своих коллег. Его тогда забаллотировали на выборах в новое руководство Союза.
Отвергнутый Михалков мог себя утешать тем, что такова участь всякого, кто идет поперек господствующего мнения. Но суть размолвки идеального режиссера и актера с кинематографической общественностью заключалась в ином.
В менторской позиции. Он тогда кого-то корил в ребячестве, кого-то — в нравственной недоброкачественности. Он говорил как пастырь, что уж очень не вязалось с образом автора «Родни».
По его фильмам казалось, что человек, их сделавший, уж точно знает цену всякой претензии на учительство. И в «Рабе любви», и в «Механическом пианино», и в «Нескольких днях из жизни И.И.Обломова», и особенно в «Родне» человек переставал быть самим собой в тот момент, когда взбирался на амвон и пытался научить человечество жить, наставить его на путь праведный. Там на суд зрителя представлено несколько вариантов, и все они — пародийные. С тем лишь различием, что в одном случае перед нами злая карикатура (печенег Жмухин), в другом — дружеский шарж (обломовский визави Штольц). В третьем нечто гротескно-драматическое. Как, скажем, в «Родне», где городские похождения простой советской колхозницы — сплошь несчастный опыт улучшения морального климата среди родных и близких.
«Родня» еще тем примечательна, что там была угадана нездоровая склонность коммунистического режима к тотальному морализаторству, его абсурдная амбиция быть руководящей и направляющей силой индивида, стать для гражданина сразу начальником и исповедником.
Человек с умом и талантом да еще с юмором вроде бы застрахован от того, чтобы повторять подвиги собственных героев.
Широкая натура Паратов, вставший на котурны и отчитывающий Ларису, более или менее понятен. Он девушку охмуряет. Морализирование для него, стало быть, — прием, средство достижения вполне определенной цели. Много хуже, когда оно в удовольствие, для души. Когда оно становится потребностью души. Как для Опискина.
* * *
Кажется, вернее других угадал Паратова Карандышев. На восторженный рассказ Ларисы о необыкновенной смелости «идеального мужчины» тот заметил: «Сердца нет, оттого он так и смел». Но тогда ребром встает вопрос: как его угораздило остаться без сердца? В пьесе есть и ответ, правда, косвенный. Сергей Сергеич
сам его и дает, когда объясняется с Ларисой: «Уступить я вас могу, я должен по обстоятельствам, но любовь вашу уступить было бы тяжело».
Человек, который так рассудительно расщепил другого человека на душу и все остальное, может поделить (уже поделил) и себя самого. А поделив, можно уступать себя в розницу и оптом. Кому руку за золотые прииски. Кому сердце в обмен на сердце, но не надолго. На время пикника за Волгой.
* * *
После того эпизода на кинематографическом съезде Никита Михалков исчез с подмостков общественной сцены и ушел в работу. Он снял «Очи черные», потом — «Автостоп», потом — «Ургу». Фильмы разные, но с одной пружиной: загадочная евразийская душа, познаваемая в сравнении с западными ценностями.
Коллизия, отчасти напоминающая сюжетные и идейные мотивы почвеннической литературы, как прошлой, так и нынешней. С одним, правда, существенным отличием: Восток и Запад не взаимоисключают друг друга; они друг друга взаимно оттеняют. Западный рационализм — стихийность образа мышления и чувствования на просторах России, прагматизм одной цивилизации — непредсказуемость другой.
Все историко-культурные категории на экране воплощены и претворены в понятные и конкретные образы. В «Очах черных» западная заоргани-зованность представлена складом жизни итальянского буржуа, а евразийская экзотика — хлебосольством, девственной природой и, разумеется, цыганами, танцующими, а также поющими.
Если это и славянофильство, то оно по глубине подхода к действительности идет не далее того, что демонстрировал все тот же Паратов, когда обличал машиниста-голландца: душа коротка, у них (иностранцев) арифметика вместо души-то.
Еще у них вместо «души-то» высококачественные технологии по производству автомобилей («Автостоп»). Или телевизоров («Урга»). А «по души» и «по чувства» иностранцы могут жаловать в российскую глубинку и далее в монгольские степи.
Вот что такое последние картины Н.Михалкова: славянофильство в экспортном исполнении. Исполнение качественное. Продукт имеет товарный вид и вполне конкурентоспособен на Западе в отличие от наших машин и фильмов, включая те, что созданы по западным технологиям.
Но дело, понятно, не в одном товарном виде. Успех «Очей черных» в Европе, судя по прессе, был довольно значительным. Сложился, как я понимаю, не только из определенного предложения, но и из столь же целенаправленного запроса. Там, на Западе, интерес к России носит примерно такой же характер, как у нас интерес к цыганам. Пока они пляшут и поют, рвут страсть и надрывают душу, мы млеем, как Федя Протасов, да и тот же Паратов, а в другое время и знать не хотим, кто они, где они.
Для средней руки западноевропейского интеллектуала, несколько отягощенного комплексом буржуазности, есть нужда в небольшой дозе яда, который подействовал бы как лекарство. Славянское — это всегда нечто антибуржуазное. Михалков удачно дозирует этот ингредиент в своих фильмах, и клиент испытывает некоторое облегчение. Клиент, не слишком жертвуя своим интеллектуальным имиджем, на фильмах Михалкова может позволить себе отвлечься от сво^х буржуазных будней. Как Паратов во время заволжского пикника.
Так ведь и Никита Михалков как Паратов. Был как Паратов. А нынче больше ассоциируется с Робинзоном, «потешным господином».
Для западной публики — «потешный господин» на случай сытой хандры. А для нас, соотечественников, — Учитель.
Учитель закона Божьего и человечьего. С тем и вышел Никита Михалков в эфир, организовав телевизионный «Перекресток»: преподать несколько уроков высокой нравственности.
Как правило, моралисты — мастера экзаменовать других, а сами сыпятся на первом же не слишком трудном вопросе. Так, сразу в двусмысленной ситуации оказался Михалков, уличая Т.Миткову в обмане. Он хотел показать, что вся эта история с ожиданием Митковой, с беспокойством о здоровье ее ребенка заснята случайно или, точнее, по другому поводу. Но дело даже не в том, что инсценировка плохо сделана и еще хуже сыграна. Уязвимость моральной позиции Михалкова в другом: защиту чести и достоинства одного человека он строит на уязвлении достоинства и чести другого. Сначала Митковой, затем Глеба Якунина, потом Геннадия Бурбулиса.
* * *
Паратову не нужна была бесприданница, он не собирался отбивать ее у Карандышева. Но не мог себе отказать в удовольствии «поучить» жениха. У него правило: никому ничего не прощать. «А то страх забудут, забываться станут».
Похоже, у Михалкова такое же правило: он никак не может забыть Бурбулису своего столкновения с ним в прямом эфире. И уж второй как минимум раз сводит с ним счеты.
А теперь, после снятия с эфира «Перекрестка» и затем несанкционированного автором показа передачи, будет, видимо, всю оставшуюся жизнь сводить счеты с первым каналом «Останкино».
Что же касается отца Питирима и его отношений с КГБ, то Михалков не считает себя обязанным входить в документально-фактическую сторону вопроса. Ему только хотелось бы выяснить, кому выгодно распространение информации (безотносительно — ложная она или правдивая) о связи видного иерарха церкви со спецслужбами.
Ход не очень новый. Еще свежи воспоминания о том, как по поводу любого разоблачения неблаговидного поступка какого-нибудь партийного иерарха ставился аналогичный вопрос: кому это выгодно? Всякий раз подразумевалось, что тень бросается не на отдельного человека, а на идеалы.
В прошлом — на идеалы коммунизма. Теперь, оказывается, — на христианские ценности.
Н.Михалков, как и его предшественники, подменил сугубо моральный вопрос о двуличии религиозного и общественного деятеля вопросом политическим. Не на Питирима Мит-кова, мол, руку подняла, а на Веру покусилась.
Уступить Питирима Никита Михалков мог бы по обстоятельствам, но уступить его верование, саму веру — было бы невероятно тяжело.
Он и не уступает. Он, вероятно, исходит из того, что вера человека — это одно, а его поступки — другое, нечто отдельное. В этом случае — отвлекаясь от веры, можно говорить и делать нечто несообразное с ней, а позабыв обстоятельства и слова — веровать. Иногда истово.
Лариса на это сказала бы то, что она сказала Паратову, когда узнала, что тот обручен: «Что же вы молчали? Безбожно, безбожно!»
А.Невзоров откликнулся на это по-другому: «Пусть и был он в связи с КГБ — может, нам так нравится! Наша вера, наше дело — чего лезут! Да я при встрече за перенесенные унижения на колени перед Питиримом опущусь и край мантии поцелую». (Из интервью в «Вечернем клубе» 16.V.92г.).
То, что Невзоров только собирается сделать, Никита Михалков сделал своим «Перекрестком».
Они не веру спасают и ограждают. Они родовой конформизм оправдывают.
Юрий БОГОМОЛОВ
Журнал «Столица», номер 25 за 1992 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 0
Номер Столицы: 1992-25
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?