•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Юрий Визбор. Стихия застойных лет

Когда лет пятнадцать назад мы слышали сакраментальный вопрос: «Как живешь, молодежь?» — мы только улыбались бледной кривенькой улыбочкой — настолько странным нам казался диалог на эту тему. Были битники, хипы, наркоманы, диссиденты. Были внешняя и внутренняя эмиграции. Было молчаливое подполье. Много чего было. И хотя этот вопрос обращен был, собственно, к нам, но говорить об этом... с кем? зачем? где?
Мы попали в щель между словом и делом, но казалось, даже обжились в ней, и, когда массовая культура тех лет представляла нам задорных комсомольцев, с открытым забралом вступающих в бой и обреченных побеждать каждую отдельно взятую несправедливость (при всем при том, что общая несправедливость побеждала по всему фронту, мы это знали), нас это не то что бы не удивляло, не касалось...
Теперь снова можно спросить: «Как живешь, молодежь?» И даже можно вроде бы честно ответить. Только вдруг оказалось, что этот вопрос уже не про нас. На сцену из голубого и зеленого театрального дыма выходят нынешние молодые, берут нехитрые три аккорда и называют это металлический рок.
Тот вопрос мы пропустили безвозвратно, тем самым пропустив и зачеркнув гораздо большее — свое время, потому что цивилизации продолжают жить только в манускриптах летописцев и целые тысячелетия, бывает, пропадают в нерасшифрованных, утерянных, а тем более в неначатых записях. Еще несколько лет назад мы были уверены в том, что время не позволит нам оставить свидетельства нашего существования. Семья, работа, образование, обязанности, казалось, спрессовали нашу молодость. Мы понимали, что лишены были своей войны, своей революции, своего приключения, и, если «потерянное» поколение Запада хранило память о каких-то «лучших годах жизни», нам казалось, их не было и они не наступят никогда.


Так о чем я пишу? О том, что можно найти в любой нехитрой биографии. Историю борьбы с искушением быть не собой, когда в финале ее, пролистывая свои старые записные книжки (письма, дневники — кто этого не испытывал?), среди невнятного телефонного хора уже не ведомых никому саш, миш, рай, ты вдруг натыкался на свои, но как бы чужие рифмованные нервные строчки, испытывая сложное чувство, будто наткнулся на трупы устраненных свидетелей, свидетелей своей душевной деформации.
В одной книге я прочитал мысль о том, что когда-нибудь литературу заменят правдивые дневники. Не понимая этого буквально (литературу никогда ничто не заменит, и театр никогда не умрет), я тоже могу констатировать важность конкретного опыта конкретного «я». Мой собственный творческий опыт был неудачен, но как опыт полезен.
* * *
Однажды меня познакомили с настоящим действующим бардом, и о нем я просто обязан вспомнить. Бард был зациклен на горах, лыжах и мужской дружбе. Об этом он иногда писал короткие статейки. Большелобые читали их с улыбкой. Зато в кругу таких же зацикленных он имел бешеную популярность. Считалось, что нет лучших в жизни моментов, чем сесть у костра и спеть его песни. Одна московская чета даже выкинула всю мебель из комнаты и разбила в ней палатку, чтобы продолжить сладкую иллюзию. Такой романтизм поощрялся. Они считали, что вся правда жизни — это правда натянутого каната, дружба — это когда тебя вытягивают из расщелины, а риск — это риск сложного маршрута. В суетливом городе всего этого нет и быть не может, в суетливом городе надо жить по другим меркам, никого никуда не вытягивать и стрелять рубли.
Бард обо всем этом пел. Барда звали Юрий Визбор.
Меня спротежировала тогда одна моя родственница — актриса, обычно в свободном полете искавшая себе развлечения, и вот в один из ноябрьских дней 77-го года мы очутились у него на квартире.
На первый взгляд Визбор показался мне таким очень приятным и умным проходимцем. Он сидел упитанный, сильный и проницательный. В углу нормально захламленной комнаты стояли огромные лыжные ботинки и лыжи. Главным же был письменный стол с внушительной пишущей машинкой. Загородившись странными приборами с перепутанными проводами, возможно, магнитофонами, Юра читал книжку и делал вид, что внимательно слушает.
Родственница что-то, невпопад бредила по поводу новой постановки МХАТа. Когда она ушла, Визбор вдруг осмысленно посмотрел на меня и спросил: — А откуда, собственно, ты про меня знаешь?
Этот вопрос Визбора действительно волновал. Дело в том, что в 70-е годы его фамилия практически не встречалась. Видимо, наметился какой-то рецидив недоверия к бардам, пусть даже и к таким — «безобидным». Однако с неконструктивного еще возраста я понимал, как бодро и радостно пел он: «Мама, я хочу домой». И чем-то это прочно связывалось с общей атмосферой 60-х годов. Впоследствии мои более опытные друзья, когда в разговоре произносилась фамилия Визбор, почему-то с загадочным видом переглядывались и произносили: «Да-а, Визбор голова, ему палец в рот не клади...» Когда в «Повторном» пошел «Июльский дождь», я его, конечно, посмотрел.
Так приблизительно я все и объяснил, попытавшись развить, почему я не принял фильм Хуциева. Фильм оказался неоправданно оптимистичным, сказал я и хотел добавить, что автор честно ошибался.
— А ты бы хотел, чтобы он оказался оправданно пессимистичным, — усмехнулся Визбор.
С разговора о кино мы перешли к разговору «про жизнь».
— Так, значит, ты хочешь поменять профессию? — спросил Визбор, и далее мы перебрали варианты, сойдясь на том, что профессия актера — «чушь собачья».
— Да они ни в чем не разбираются, — объяснил я, посмотрев на дверь.
— Да, актеры очень темные люди, — задумчиво согласился Визбор, — у меня жена была актрисой, вернее, одна из жен, так что в этом я немного понимаю. Если мне предлагают хорошую роль, то я соглашаюсь, а так... стать актером, слуга покорный. Они рабы, причем часто в руках подлецов...
Я сказал, что хочу сменить профессию (а я тогда работал инженером в ВПК) также из-за того, что мне в проходной каждый раз приходится снимать темные очки. Мелочь, но все же. На это Визбор возразил, что и ему приходится снимать темные очки, а если я решу уйти в искусство, то их придется снимать все время и надевать жизнерадостное лицо дурака. В искусстве, как ни странно, удерживаются не гении, а средние крепкие люди, которые могут играть при любых правилах игры.
— Вот это-то и интересно, — сказал я.
— Ну, если у тебя есть силы, чтобы схватиться, то это хорошо, — пожал плечами Визбор.
У меня совершенно случайно или не совсем случайно оказались рассказ и несколько стихотворений.
На стихи Визбор сказал, что когда он видит яркий огонь, то ему всегда кажется, что он бенгальский, что это плач ребенка, которому можно или умереть или уничтожить причину своего плача. «К тридцати годам это проходит, — глубокомысленно заметил Визбор, — и приходит новое настроение, потом, правда, и оно проходит...» — он махнул рукой. После чего мы некоторое время молча задумывались, какое же настроение следует считать более адекватным времени и месту.
Вот такой у нас состоялся разговор, вероятность которого была ничтожно мала.
Позже я довольно часто приходил в квартиру Визбора, что на улице Чехова, где бард почему-то жил один, и со стороны видел, как с ним происходили какие-то не очень положительные изменения. Он встречал меня непонятной болезненной надтреснутостью, зябкостью в усыхающей фигуре, смешно утеплившись... Тоже мне — великий лыжник!
Ничего, конечно, мы не опубликовали, да я особенно и не верил в это. Да и не об этом я, но все равно я был очень, очень ему благодарен, благодарен за то, что в тот момент он оказался единственным человеком, который дружески поддержал меня в убеждении, что писать — не совсем пустое дело. По-прежнему по стенам висели подарки друзей и поклонников. Фотографии: Визбор, бодро раскуривающий шкиперскую трубку, Визбор, лихо стоящий с лыжами в ярком горном солнце...
И все это — неполный взгляд. За кадром осталась как раз та самая катакомбная кухонная культура, когда оказывается, что собеседники друг друга понимают, читают одни и те же не всегда легально изданные книги и, в общем-то, думают об одном и том же. Ведь даже каламбуры каким-то сверхсенситивным сверхпроводи-мым способом имели одновременное хождение.
«Суета сует», — говорю я при встрече шутку, очень симпатичную специалистам, близким к профессиональной проблеме употребления «е». «Нет-нет, в суете суют», — меланхолично ловит Визбор. Полное взаимопонимание.
Позже я как-то смотрел какой-то лыжный телевизионный фильм и с болью думал, что для очень многих Визбор застрянет этим персонажем и этим текстом. Час экранных размышлений о системе спортивных тренировок, наверно, предполагает, что такие размышления занимают всю жизнь, что больше проблем нет. Зачем я это пишу? Наверно, и затем, чтобы что-то в нас реабилитировать.
Недавно мне рассказали, как сын битого-перебитого семидесятника, просмотрев передачу о лжи сталинизма и застоя, сказал: — Ну нам-то они так голову бы не запудрили — и, покровительственно оглядев «батяньку», гордо ушел к своим приятелям — металлическим рокерам.
Печально. Я предполагаю, что беспокойный археолог послеатомной эры, разгребая наши черепки, сделает вывод, да, вот в этом вопросе то поколение заблуждалось, оно думало... что движение к прогрессу происходит через укрупнение и разукрупнение министерств...
Вот вам! — заблуждались! Так же как не заблуждались Достоевский, Салтыков-Щедрин и Герцен относительно дурацкой активности своих соплеменников.
Только оно молчало.
Трагедия нашего поколения в том (...ах, если б это тогда понять), что оно не рассчитывало, что в глазах потомков предстанет (или будет забыто) с печатью интеллектуальной недоношенности...
Трагедия умереть, валяя ваньку...
«Ох, не к месту эта сказка, не к месту...»
Китай. Шла культурная революция. Хунвэйбины отправились на плановое осквернение храма. Навстречу им вышел служитель. «Все в порядке, — сказал он, — мы приняли встречный почин и все сделали до вас». Действительно, храм был основательно загажен. Все пожали друг другу руки, произнесли торжественные речи и отправились по своим делам. Прошло 20 лет. Культурная революция кончилась вместе с некоторыми особо ярыми хунвэйбинами, и оказалось, что храм был замазан легко смывающейся краской — отмыли, и заиграл как новенький.
Трагедия, что мы, многие из нас, даже на это не рассчитывали.
Смерть Визбора меня потрясла. В гораздо большей степени, чем естественный конец стареющего родственника. Это что-то другое.
Мне почудилось, как будто вдруг размываются берега, и мой путь перестал казаться гордым лавированием по суровому морю меж рифов и скал, а стал тем, чем он был, — бултыханием на дне грязного котлована рядом со ржавым экскаватором. Ведь одно дело — у кого-то стоять за спиной, пусть даже если этот кто-то — полнокачественный инвалид с котелком, который прикроет тебя в силу одной лишь убогой материальности, другое — он упал, и самому, оказавшись на голом, отовсюду простреливаемом участке, отвечать за себя, прикрывать других.
Но пока обводили черной рамкой тех, за кого мы прятались. Они уходили, но, уходя, заслуживали доброго слова...
Сергей МИТРОФАНОВ
Журнал «Столица», номер 25 за 1992 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 0
Номер Столицы: 1992-25
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?